Ник Тарасов – Таксист из Forbes 10 (страница 7)

— Знаешь, мне тяжело в одном. — Она не поднимала глаз. — Я в машине думала, пока она говорила. Думала про тебя, чтобы не слышать её. И поняла, что меня задевает. Дело же не в твоих секретах. Секреты у всех, Ген. У меня Инга десять лет сидела в соседнем кабинете. У мамы папина карта где-то в шкафу, и она мне за двадцать лет ни разу не сказала где. Я и сама тебе не всё рассказываю, про бизнес, про деньги, просто потому что не до того.

Она отпила глоток и поставила бокал.

— Ты обещал рассказать. Ты каждый раз говоришь «когда-нибудь», и я каждый раз прошу не затягивать, и ты киваешь. Потом ты после рыбалки про какие-то заводы и холдинги говоришь. Потом мама. Потом будет что-нибудь ещё, я тебя знаю, у тебя всегда что-нибудь есть, и оно всегда настоящее. — Она подняла глаза. Усталость в них была вымыта до самого дна, и я смотрел в неё, как в пустой бак. — Я могу ждать сколько угодно, Ген. Честно. Ты только скажи — сколько?

Вопрос лёг на стол между бокалами и остался там. Я стоял у раковины с мокрыми руками и понимал, что тянул слишком долго. Она ни разу не ставила срока. Я ставил его сам, каждый раз чуть дальше, и каждый раз находилась причина, и причины эти были настоящие — Ракитин, Захаров, Орлов, бабушка в палате. Настоящие причины хороши тем, что их всегда хватает.

Барон поднял голову с коврика и посмотрел на меня. Интерфейс молчал, и читать Леру мне предстояло глазами. Я вытер руки, подошёл к столу и сел напротив неё.

— Хорошо, — сказал я. — Я тебе расскажу.

Глава 5

Сказал и замолчал. Фразу эту я подбирал долго, а дальше неё у меня ничего готового не оказалось. Сидел, держал бокал за ножку и слушал, как по соседней улице ехали машины. До этого вечера я их, кажется, ни разу не слышал.

Лера смотрела на меня. Усталость из неё никуда не делась, но поверх усталости проступило удивление, какое бывает, когда ждёшь от банкомата отказа, а он вдруг начинает отсчитывать купюры.

— Ты серьёзно? — спросила она. — Прямо сейчас хочешь рассказать?

— Прямо сейчас.

— Ген, я тебя не подгоняла. Я спросила «сколько», а ты решил, что это сегодня. У меня после мамы и косметолога голова не работает, я тебе честно говорю.

— У меня тоже. Потому и сегодня. Завтра голова заработает, и я опять найду причину подождать. Причины у меня хорошие, они всегда настоящие. Ты сама сказала.

Она подумала над этим и кивнула. Я крутил бокал и не знал, с какого конца заходить. Заходить можно было с любого, и любой заканчивался одинаково. Она смотрит на меня, а в глазах у неё телефон, по которому вызывают бригаду.

— Я не знаю, как это сказать, чтобы тебя не напугать. Правда не знаю. Я столько времени искал формулировку. Её нет.

— Ген. — Она положила ладонь на стол рядом с моей, не касаясь. — Я не из стекла. Мне тридцать семь. Я десять лет просидела с Ингой через стенку и не рассыпалась. Я не прошу всех подробностей, ты рассказывай, как получится. Я рядом. Посреди рассказа я никуда не уйду.

Барон у двери на террасе поднял голову и посмотрел на нас по очереди. Интерфейс из-за него молчал, и я этому был рад. Сейчас он показал бы мне про неё больше, чем мне хотелось бы знать, а такой разговор надо выдерживать по-человечески, лицом к лицу, без подсказок на полях.

— Хорошо, — сказал я. — Но только не перебивай. Что бы я ни говорил, дай дойти до конца. Если ты меня остановишь на середине, я не уверен, что найду это место второй раз.

— Не буду.

— Помнишь, мы смотрели «Привидение»? У камина, ещё до Филиппин. Там парень погибает, а сам остаётся в квартире и ходит рядом с ней, а она его не видит.

— Помню. Ты потом очень задумчивым был.

— Я тебя тогда спросил, веришь ли ты в переселение душ. Спросил между делом, будто про погоду. Помнишь, что ты ответила?

Она помнила. Отвела глаза к окну и сказала в стекло:

— Что это бред. Что если бы ко мне пришёл человек и стал такое рассказывать, я бы решила, что он мошенник. Или болен. И во втором случае мне было бы его жалко.

— Вот. Я тогда ушёл за чаем и полчаса не мог вернуться из кухни.

Она открыла рот, я поднял ладонь, и рот закрылся.

— Есть человек. Максим Викторов. Ты это имя от меня слышала. Да и сама знаешь об этом человеке. Зинаида Павловна — его бабушка, я тебе так и говорил: присматриваю за ней после гибели внука.

Лера кивала. Пока всё укладывалось в то, что она знала, и я видел, как она ждёт, где начнётся другое.

— Викторов погиб в ноябре, на Мальдивах. Нырял один с яхты, у атолла Баа. На двадцати трёх метрах у него отказал регулятор. Манометр показывал полный баллон, а воздуха не было. Он переключился на запасной, там хватило на три вдоха. Потом дёрнул аварийный баллон на поясе. Баллон был пустой. Снаряжение ему в то утро проверяла Марго, его спутница, своими руками, он это видел. Он это помнил, пока рвался наверх. Наверх он не успел.

Я говорил и слышал собственный голос со стороны. Голос был домашний, кухонный, я таким говорю Толяну про поставки. Про глубину я мог говорить только так, иначе не смог бы вообще.

Лера слушала про баллон, и рука у неё сама поднялась к горлу, к ключице, и там осталась. Она, по-моему, этого не заметила. Я заметил и продолжил быстрее, чтобы не дать себе остановиться на этом месте. Останавливался я на нём уже много раз, по ночам, и ничего хорошего там не находил.

— Он умер, Лер. Захлебнулся на глубине. Я это знаю точно, потому что я там был.

Пальцы у неё на столе сжались и разжались. Я допил то, что оставалось в бокале, и отставил его подальше, к стене. Пить дальше было нельзя. Трезвая голова требовалась сегодня хотя бы одна на двоих.

— А потом какая-то часть его очнулась в Геннадии Петрове. В таксисте из Серпухова, на МКАДе, в четыре часа дня.

Она подалась вперёд, и рот уже пошёл открываться, и я снова поднял руку и повторил ей жестом то, что просил ранее словами. Она села назад. Ладони убрала со стола и сложила на коленях, как школьница, и это было хуже, чем если бы она вскочила.

— Первое, что я увидел, — фура. «Магнит», метров пять, может десять до него. Руки крутили сами. Викторов так не умел, он ездил сзади, у него водитель был. Машину бросило на встречку, потом обратно, и правым боком чиркнуло об отбойник. Я сидел внутри и смотрел, как чьи-то руки это делают.

Во рту пересохло, и рука пошла к бокалу, а бокал стоял у стены, пустой. Я налил себе воды из кувшина и выпил половину. Лера на кувшин не посмотрела.

— Машина встала на обочине. Я подышал. Потом огляделся. Белая «Шкода», пробег под двести сорок тысяч, оплётка на руле, ёлочка на зеркале. Я ждал «Майбах». Головой я в ту минуту вообще не работал, ждало тело, и оно не понимало, куда его посадили. Потом я поднял глаза на зеркало.

Она ждала. Я тоже. Продолжать вслух это оказалось труднее, чем прожить.

— В зеркале был чужой мужик. Нос будто сломанный в детстве, чуть со смещением влево. Глаза серые, белки мутные. Я его никогда не видел. И при этом я знал, что его зовут Гена, что он два года отслужил в Балтийске, что у него шрам под левой лопаткой и что жена Марина полтора года назад ушла к Андрею в Подольск. Знал так, как ты знаешь свой адрес. Не вспоминал, оно просто было.

Барон встал, подошёл к террасной двери и ткнулся в неё носом. Я поднялся, открыл, и он вышел в темноту на вечерний обход. Дверь я оставил приоткрытой и вернулся к столу.

— Гена никуда не делся. Его память вся во мне, я ей каждый день пользуюсь, сейчас вот пользуюсь. Только в ту минуту за рулём сидел Викторов. Он был громче и, если по-честному, ещё не остыл.

Я достал из кармана телефон и положил на стол между бокалами, экраном вверх. Трещина шла из правого верхнего угла к середине, и я знал её наизусть, как трещину на потолке в детской.

— Ты думаешь, почему я его до сих пор не поменял? Деньги есть, ты знаешь. Тогда на экране висел заказ. И я его взял. Если бы не взял, я бы сидел на обочине МКАДа, и меня бы там нашли через сутки в состоянии, про которое ты сказала у камина. А с заказом надо ехать по навигатору, а навигатор говорит, где повернуть. Мне тогда нужно было, чтобы кто-нибудь говорил, где повернуть. Довёз человека. Потом ещё одного. Он мне вроде талисмана, этот телефон. Заказ на треснутом экране был первым делом, которое я в новой жизни довёл до конца сам.

Барон был во дворе, метрах в тридцати, и интерфейс включился без спроса. Я не хотел. Но посмотрел.

Серый туман у Леры никуда не ушёл, только под ним теперь тянулась тонкая паутинка, она цеплялась за всё и ни на чём не держалась. Похоже на сомнение, которое ещё не выбрало, к чему прицепиться. Пурпура не было. Презрение так и не пришло, и скрежет пенопласта по стеклу, которого я боялся весь разговор, тоже. А сбоку стояла короткая ледяная игла. Страх. Чей и за кого, я не понял. Догадываться не стал.

Барон вернулся, сел у стола, и всё погасло. Этому я обрадовался.

— Вечером я приехал в Серпухов. Ворошилова, семнадцать. Адреса я не знал, ноги знали. Третий этаж, ключ в правом кармане куртки, дверь надо приподнять за ручку, иначе не откроется. Чуть позже я познакомился с Бароном. Да, Лер, он с этого же подъезда. Он мне обрадовался первым во всей новой жизни, и ему было совершенно неважно, кто там сидит внутри.

Барон услышал своё имя и стукнул хвостом по полу. Лера посмотрела на него, потом на меня, и я увидел, как у неё в голове сдвинулась какая-то мелочь и встала на своё место.