Ник Тарасов – Таксист из Forbes 10 (страница 9)

— Понимаю.

— Я эту историю хотел закрыть. Честно. Ещё месяц, думал, и фоторобот уйдёт в базы, начальство отвяжется, и я перестану ночевать в машине. А тут третья сторона. И третья сторона, Геннадий, работает иначе. Она никуда не спешит, ей платят за терпение. — Дорога в трубке стихла, он съехал с трассы. — Так что я вам сегодня не прощаться звоню. Вопросы по этому счёту у меня закончились. У него они только начинаются, и задавать он их будет по-другому.

— Спасибо, Иван. Я услышал.

— Ну и хорошо. Кепку не выбрасывайте.

Он это сказал почти как тогда, в «Зам-Заме», только на шутку сил у него сегодня не хватило, и вышло грустно. Гудки.

Я нажал отбой, хотя нажимать было уже нечего. В чёрном стекле отразился светильник и кусок моего лица, с горбинкой, Генино. Смотрело оно на меня, как смотрят из зеркала в четыре утра, когда ещё не решил, вставать или нет.

Поднял голову. Смотреть на Леру после такого звонка было примерно то же, что вскрывать письмо из налоговой. Знаешь, что внутри, и всё равно вскрываешь.

Лера смотрела на меня. Всё время, пока Иван говорил, она смотрела на меня, я это чувствовал. Слово она держала. Ни звука, даже когда усталый чужой мужик назвал в трубке фамилию Викторова и сказал «счёт, с которого вы снимали деньги». Рот не открылся. Плечи поднялись на сантиметр и опустились.

Но молчала она теперь по-другому. Пока я рассказывал, её молчание было местом, куда я складывал слова, и она давала мне их складывать. Теперь оно весило. Историю про Мальдивы, фуру и зеркало она получила от меня, а от меня её можно было списать на что угодно. На вино, на усталость после мамы, на желание мужика показаться интереснее, чем он есть. А тут позвонил посторонний, которого она не знала и знать не хотела, и посторонний этот, ни о чём не подозревая, подтвердил ей какую-то часть сказанного. Сказанного мною про деньги.

Я держал погасший телефон и понимал, что разговор, к которому я готовился восемь месяцев, только что сменил тему. Про переселение душ я говорил, как выяснилось, довольно спокойно. Про то, откуда у серпуховского таксиста доступ к счёту утонувшего миллиардера, спокойно не получится. Сейф на Пречистенке, код из года рождения бабушки. Банкомат на Ярославском, я в чужой кепке с опущенным козырьком. Карта, которую я расплавил зажигалкой и разбросал по бакам в трёх районах. Как на это ни смотри, кроме как моими глазами, в протоколе это называется кражей у покойника.

Ивану я зимой на этот счёт уже рассказывал. Случайный пассажир из Домодедово, пакет в ячейку, карта в оплату. Иван эту сказку взял и полгода искал по ней мужика в кепке. Лере она не подойдёт. Лера только что слышала «счёт, с которого я снимал деньги», и если я начну сейчас ей рассказывать про пассажира, она положит два рассказа рядом и увидит между ними шов, как Орлов видит его в моих бумагах до ноября и после. Врать ей я не собирался. А правда про деньги была такая, что покойник забирает у покойника своё, и слов для неё у меня было столько же, сколько в начале моего рассказа для всего остального. То есть никаких.

Весной, на шашлыках, она призналась, что наводила про меня справки. Кредиты, судимости, долги. Всё чисто, сказала она тогда, до подозрительного чисто, и я ещё смеялся. Сегодня у чистоты появилось объяснение, и объяснение это звучало из телефона голосом человека, которому платят за поиск живого Викторова. Я бы на её месте уже прикидывал, какие медучреждения особой направленности работают после десяти.

Никто ничего не говорил. Вопрос стоял на ней, как табличка на двери, и она его не задавала. Я тоже. Духовка за спиной щёлкнула, остывая, и на этом звуки кончились.

По соседней улице проехала машина. Обычное вечернее шуршание шин по асфальту, сейчас оно показалось чрезмерно громким. Барон услышал раньше. Резко поднял голову, ухо торчком, и он снялся так, что когти проскребли по плитке. Дверь на террасу хлопнула о косяк, по двору ушёл топот, у ворот раздался лай. Один раз, служебный. Чужие, но мимо. От ворот он не ушёл, стоял, проверял. Я на секунду обрадовался, что хоть кто-то в этом доме знает, что ему делать.

До ворот от кухни метров сорок. Интерфейс включился, как свет в подъезде от датчика, без спроса.

Я посмотрел на Леру и не нашёл на ней ни одного цвета. Нашёл сразу все. Такое я видел не один раз, на вокзале, в толпе, когда чужие фоны наползают друг на друга и на языке стоит винегрет. Но там было много людей. Здесь же одна женщина за кухонным столом, и всё это умещалось в ней. Сверху крутилась серая муть, под ней что-то светилось лазурью, ниже лежала сталь, а сбоку стояло холодное, куда я смотреть пока не стал. Мокрый асфальт, прохладная вода и железо на языке разом, и от такого коктейля у меня заныло в висках.

Внешне она сидела так же. Спина прямая, руки на коленях, лицо чуть бледнее, чем обычно, но бледность можно было списать на свет. Один раз рука поднялась к бокалу, дошла до ножки и легла обратно на колено. Больше она не шевелилась.

Пол часа назад я накрывал эту руку своей, и она её не убрала. Меня и сейчас тянуло через стол, ладонь сама пошла вперёд на пару сантиметров, и я вернул её на место. Тогда она сама протянула руку первой. Сейчас я бы её брал, но это уже совсем другое.

Любое моё слово сейчас упало бы на весы, и я прикинул заранее, куда. Тёплое ляжет на лазурную сторону, а сталь тут же спросит, зачем он давит. Разумное, про счёт и Ивана, логика подошьёт к делу как ещё одну деталь, потому что деталями мошенники и берут. Всё, что у меня было, я выложил до звонка. Дальше распоряжалась она. Я молчал и оставлял ей место, и труднее этого у меня за вечер не было, включая рассказ про пустой баллон.

Секунды пошли врастяжку. На переговорах такие бывают, с другой стороны держат паузу, и все знают, что первый, кто заговорит, отдал позицию. Здесь на кону стояли наши отношения, а правила работали те же, и рисунок под серой мутью пошёл двигаться сам, без всякой моей помощи.

Лазурь поднялась первой. Она раздвинула муть, стала шире, потеплела, и к прохладной воде на языке добавилась карамель, и у меня сжалось под рёбрами, потому что я понял, чем она сейчас занята. Она перебирала меня. Себя на переднем сиденье и меня на корточках у открытой двери, когда я молчал, потому что она попросила молчать. Вилку матери с найденным жиром и моё «спасибо, учту». Барона с поводком и миской, которого она приняла в тот же вечер, потому что привёз его я. Кухню с пловом для Алишера, где она бегала вокруг меня и боялась, что зира не та. Эта часть говорила ясно, я почти слышал слова: человек, который всё это делал, не сядет за стол сочинять про Мальдивы, у него для такого не тот характер.

Вот, подумал я, вот оно, Лер, держись за это. Дышать я, кажется, перестал, а когда лёгкие напомнили о себе, вдохнул так, что она могла бы и услышать, только слышать ей было некогда, она была внутри у себя.

Лазурь пошла вниз, медленно, тяжело, вода из ванны с неплотно вынутой пробкой и та уходит быстрее. Сверху её накрыла сталь, заработала в полную силу, и ход я видел весь. Люди не умирают на Мальдивах, чтобы проснуться на МКАДе. Сознание в тело не пересаживают. Этого не бывает, и знание это было её опорой с семнадцати лет, с чемодана и ста двадцати рублей, потому что она жила в мире, где всё имеет цену и объяснение. Мужчина, которого она любит, сидит напротив и говорит, что умер в ноябре. Что здесь возможно? Он врёт. Или он болен. Третьего варианта её механизм не выдавал, третий в него никто не закладывал.

Самое поганое, что я с ней был согласен. Приди ко мне такой человек в прошлой жизни, я бы дослушал из вежливости и попросил Артёма больше его не пускать. Она сидела и делала ровно то, что я бы делал сам, и обижаться на это было не на что.

Карамель на языке кончилась. Осталось железо.

И на этом месте холодное, на которое я не смотрел, пошло в центр. Игла. Ледяная, тонкая, я заметил ее в середине разговора, тогда она стояла в стороне. Сейчас она росла, и от неё по всей мути расходился холод, и я сначала не понял, чего именно она боится. Меня? Что я сейчас встану? Остриё на меня не смотрело. Того, что с ней под одной крышей живёт больной, который каждый день возит в машине живых людей? Ближе. Или самого страшного, что это правда, и тогда мир, в котором она себя построила, устроен совсем иначе, чем она думала?

Игла выросла, и я понял. Всего сразу. Она боялась всего сразу, потому что ни один вариант её не устраивал, а выбирать всё равно приходилось.

А в самом низу, под всем, поднялось чёрное. Сначала точка, с булавочную головку. Потом монета. Сквозняк на языке стал ветром. До металла, до настоящего ужаса, было ещё далеко, только держаться за это «ещё» было нечем. Паника, тихая, потому что деться ей некуда. Принять нельзя, отвергнуть нельзя, а между этими двумя дверями нет стены, только пол, и пол уходит. Лазурь никуда не делась, я её видел. Она лежала теперь на самом дне, под сталью и под чёрным, и достать её оттуда Лера могла разве что сама и точно не сегодня.

У меня похолодели пальцы. Такое со мной было тогда на глубине, когда воздух в баллоне идёт к концу и тело узнаёт об этом раньше манометра. Я сжал ладони и понял, что смотрю на женщину, которая сегодня вечером целовала меня через этот стол с привкусом вина, и вижу, как она от меня уходит, не вставая со стула.