Ник Тарасов – Таксист из Forbes 10 (страница 4)

— Ольга Николаевна, сыр? — спросил я.

— Спасибо, Геннадий, я мало ем сыра. Фигура. — Улыбка. — В моём возрасте за ней приходится следить, а то дочь стесняться начнёт. Я в её годы весила на шесть килограммов меньше, между прочим. Я себя держу.

— Помидоры?

— Одну половинку.

Я положил половинку. Она кивнула. Разговор на этом кончился, и я не стал его оживлять. Короткие фразы, уважительный тон. Никто никого не спасает. Лера села со своей кружкой с котом, посмотрела на мать, на меня, и в её янтаре, который я видел через стол, стояла узкая ржавая полоса, и я её понимал. Но полоса не расширялась. Это уже было кое-что.

Мясо я мариновал вчера, пока варилась картошка, и за ночь бёдра в кефире с луком дошли как надо. Добавил лимон и перец, посолил. Уголь берёзовый, два мешка, розжиг щепками, а не жидкостью, потому что жидкость потом пахнет до вечера. Мангальная зона у нас за домом, возле бани, я его чистил на прошлой неделе и знал, что решётка встанет.

Ольга Николаевна вышла на террасу с чаем и села в кресло, в тени, метрах в семи от мангала, и села так, чтобы солнце не попадало на лицо. Наблюдать. Барон у вольера поднял голову на неё и опустил с грустным взглядом. Лера в кухне резала овощи, я видел её через окно, и по тому, как она держала нож, видел, что она слушает террасу.

— Вы уголь сразу весь высыпали? — спросила Ольга Николаевна. — У нас обычно подкладывают.

— Подкладывать буду позже, — сказал я. — Сначала нужно, чтобы взялся весь.

— Ну, вам виднее. Лерин отец всегда говорил, что у меня руки не для угля. — Она посмотрела на свои руки и улыбнулась им. — И был прав, между прочим. Зато я ему говорила, когда снимать. Он снимал, когда я говорила. Ни разу не пересушил.

— Правильно говорил. Шашлык — мужское блюдо, тут нам можно ошибаться, и никто не заметит.

— Я замечу, — сказала она добродушно.

Оранжевый на террасе лежал без движения, и я его не трогал, работал. Уголь занялся, пошёл белым, я выровнял его кочергой и стал нанизывать бёдра. На шампур по четыре, плотно, чтобы не крутились. Руки в кефире, лук лип к пальцам, и телефон в кармане зазвонил именно в этот момент, как звонят всегда.

Ройтман. Я вытер ладонь о полотенце, зажал телефон плечом.

— Слушаю, Герман Аркадьевич.

— Доброе день, Геннадий Дмитриевич. Я обещал сказать то, что не горит. Оно и не горит, но вы где-то на природе, судя по звуку, и слушать вам сейчас удобно.

— У мангала я, Герман Аркадьевич, шашлык одеваю на шампура.

— Надеюсь, новость моя шашлык вам не испортит. Так вот, о чем я. Вами интересовался Орлов.

Я насадил бедро.

— Ну, мы же с Романовым с ним дела ведём. Вы же их сопровождаете, он мог…

— Нет, Геннадий. — Ройтман меня оборвал, а делал он это не часто. — Он приходил ко мне. Под предлогом сделки, прилично одетый, с бумагами, всё как полагается. Только интересовало его не сопровождение. Его интересует ваша личная жизнь. Кто вы, откуда взялись, с кем живёте и на что. И знаете, что его интересует больше всего? Почему-то ноябрь.

Шампур у меня в руке стал тяжелее. Я положил его на бортик.

— Подумайте над этим, — сказал Ройтман. — Я таких людей вижу насквозь, я с такими много лет работал. Если он начал копать, он найдёт то, что ищет. Ума на это много не надо, надо только не останавливаться, а он, поверьте мне, не остановится.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Звоните, если что, Геннадий.

Гудки. Я убрал телефон, вытер руки ещё раз, взял шампур и насадил следующее бедро, потом следующее, и руки делали это сами. Ноябрь. Орлов нашёл шов. Он нашёл его в бумагах, потому что бумаги это показывали любому, кто положит их рядом. До ноября таксист с долгами, после ноября с адвокатом с Тверской. Я это знал давно, с того дня, как Панкратов пробил номер «Лексуса» и сказал «высокого полёта». И всё равно услышать это от Ройтмана было как получить по пальцам шампуром.

Ройтман тоже видел шов. Не мог не видеть. Он просто сидел по эту сторону и вопросов не задавал, потому что ему платили за то, чтобы не задавать. Орлову за это не платил никто.

— Проблемы? — спросила с террасы Ольга Николаевна.

— Работа.

— В субботу. — Улыбка. — У Валерии тоже вечно в субботу. Я ей говорю: доченька, нельзя так, я в твои годы выходные себе оставляла. Не слушает. Ну, вы люди занятые, я понимаю.

— В субботу, — согласился я и положил шампуры на мангал.

Мясо зашипело. Думать буду в понедельник. У меня сегодня мангал, на мангале бёдра без кожи, а на террасе женщина, которая обязательно найдёт в них жир.

Стол накрыли на улице, под навесом, рядом с мангалом. Лера вынесла рис, достала овощи с решётки, зелень. Хлеб, огурцы, которых у нас после Дубков было на месяц вперёд. Барон у вольера сел и смотрел на стол с надеждой, но так и не подошел и что он при этом думал, объяснять не надо.

Бёдра вышли как надо. Снаружи корка, внутри сок, я проверил первое сам, ножом, у мангала, пока никто не видел. Разложил по тарелкам. Ольге Николаевне положил два, потому что три было бы много, а одно мало.

Она ела не спеша, и ела красиво, я бы сказал, для кого-то. Отставленный мизинец, салфетка на коленях, кусочки маленькие. Разрезала бедро, посмотрела, отправила кусок в рот, прожевала. Отрезала ещё. И тут нож у неё остановился, она что-то поддела вилкой и сдвинула на край тарелки. Белесый кусочек с ноготь. Я его со своего места видел плохо, зато видел, куда он поехал и как, на виду, чтобы стол заметил. Оранжевый на ней расширился и потеплел.

Лера положила нож.

— Мам, это куриное бедро без кожи. Там нет жира.

— Валерия, я вижу, что я ем. — Улыбка. — Ты же знаешь, доченька, я с детства так. Не обращай внимания.

— Ты всегда видишь. Ты хоть раз что-нибудь съела, не отодвинув на край?

Вышло резко, она сама это услышала и покраснела. Оранжевый на террасе не дрогнул. Ржавое у Леры вспыхнуло и тут же ушло под бурый стыд с полынью.

— Ольга Николаевна, спасибо, что заметили. В следующий раз буду внимательнее.

— Пожалуйста, Геннадий. — Улыбка догнала. — Приятно, когда мужчина слышит. Это тоже редкость. Я Стасу говорю, говорю, а ему как горохом об стенку.

И стала есть дальше, так же, как до этого. Оранжевый лежал широкий и тёплый, она была права, ей это признали при дочери, и день у неё сложился. Лера смотрела на меня через стол, и в её янтаре ржавчина растворялась, а на её месте, если я не ошибся, поднималось что-то похожее на смех, который нельзя выпустить. Она опустила глаза в тарелку и принялась за рис.

Барон у вольера тявкнул один раз. Я к нему не пошёл. Сцену из этого делать было незачем, сцена уже была, и я её только что закрыл.

— Перец удался, — сказала Ольга Николаевна минут через пять. — Не чёрный. Валерия, ты видела? Не чёрный.

— Видела, мам.

— Снял раньше, — сказал я.

Лера за столом кашлянула в кулак.

— А знаешь, что я подумала, Лерочка, — сказала Ольга Николаевна, отодвигая тарелку. — Мы с тобой сколько уже вместе по магазинам не ходили? Почти год уже? Больше? Мне тут нужно кое-что посмотреть, а у нас в Воронеже этого нет, я узнавала. И мне бы к косметологу попасть, пока я здесь. У меня своя в Воронеже, но она в отпуске до пятнадцатого, а я так долго не могу, у меня режим. Найди мне кого-нибудь приличного, у тебя же наверняка есть.

— Есть, мам.

— Ну вот и позвони. Скажи, что мама из Воронежа, на один день всего, пусть найдут окно. Найдут, я тебя уверяю, им такие клиентки нужны.

Лера посмотрела на меня. Я смотрел на решётку, где оставался последний перец. Потом она выдохнула носом, почти как мать, только у неё это вышло без улыбки.

— Хорошо, мам. Сейчас позвоню.

Через час я стоял в воротах и провожал Лерину машину. Лера сидела за рулём в тёмных очках и в блузке, которую при мне надевала один раз, на переговоры. Ольга Николаевна опустила стекло, уже устроившись на пассажирском, и помахала мне ладонью.

— Не скучайте, Геннадий. Мы на девичник. — На последнем слове она звонко рассмеялась.

Стекло поехало вверх. Барон дошёл со мной до ворот, посмотрел вслед машине и лёг на своё место у крыльца, а я подумал, что девичник с этой женщиной похож, наверное, на техосмотр у придирчивого инспектора. Пошёл мыть шампура.

Вернулись они в начале одиннадцатого. К десяти я уже держал телефон в руке и два раза открывал Лерин номер, потому что «на пару часов» кончилось ещё в четыре, а в восемь Лера написала «скоро» и больше не писала. Фары вкатились во двор, я вышел на крыльцо, и Ольга Николаевна прошла мимо меня с двумя пакетами и словами «спокойной ночи, Геннадий, я просто с ног валюсь», и наверху щёлкнул замок. Лера вошла следом вообще без пакетов.

Оказалось, за восемь часов они были в одном торговом центре.

Она сходила в душ и упала на кровать ничком, в халате, даже не расстелив. Барон остался на террасе, интерфейс работал. Янтарь у Леры был тонкий, растянутый, вроде плёнки на молоке, а под ним лежал ровный серый туман без просветов, какой я видел у диспетчеров после суточной смены. Асфальт после дождя на языке. Злости в ней не было, была выжатость, и она про себя это понимала и всё равно не жаловалась.

— Ген, — сказала она в подушку. — Ты даже представить себе не можешь, что это такое, ходить с моей мамой по магазинам.

— Расскажи.

Она перевернулась на спину и говорила в потолок, потому что в потолок было проще.

— Она шопоголик, Ген. Настоящий шопоголик. Заходит в бутик и берёт первую попавшуюся вещь. Мнёт её в руках минуты две, выносит поближе к витрине и смотрит на свет, кладёт обратно, а через двадцать секунд берёт снова, потому что ей показалось, что в первый раз она плохо посмотрела. Потом зовёт консультанта и выясняет, из чего сшито, где сшито, есть ли другой цвет и почему этот другой цвет не висит в зале, раз он вообще существует. Девочка бежит на склад. Приносит. Мама трогает второй цвет ровно столько же, сколько первый, складывает оба на стойку, говорит «спасибо, я подумаю» и идёт в соседний магазин. И так весь этаж. Потом второй этаж. А потом она мне говорит: доченька, а давай пройдём ещё разочек, я в первом, кажется, не всё досмотрела.