Ник Тарасов – Таксист из Forbes 10 (страница 3)

— Ну ничего. Я с ней поговорю. Не сейчас, я момент выберу. Я умею.

В этом я не сомневался. Про момент она сказала так, что мне на секунду захотелось предупредить девицу, которую я никогда не видел.

Потом она положила приборы на край тарелки, крест-накрест, промокнула губы салфеткой, не смазав помаду, и повернулась ко мне. Улыбка стала шире. Такой широкой у неё ещё не было, а глаза под ней остались там же, где были в воротах, и работали так же.

— А вы чем занимаетесь, Геннадий?

— Мам, у Гены свой сервис, автомобильный, в Серпухове, я же гово…

— Валерия. — Мягко, с улыбкой, не поворачивая головы. — Я у Геннадия спрашиваю. Дай человеку сказать.

Лера замолчала, будто её выключили из розетки. Я положил вилку.

— Автосервис. Диагностика, ремонт, шиномонтаж, недавно открыли мойку и кузовной цех. Сейчас достраиваем ангар, будет полноценная станция. Людей десять, с бухгалтером одиннадцать. До этого работал в такси, иногда и сейчас сажусь за руль.

На этом я остановился. Цифр минимум, жалоб ноль, хвастаться нечем. Она слушала, наклонив голову, и улыбка не сходила, и я ждал. Ждать я умею, столы у меня в прошлой жизни были другие, а ждать за ними приходилось так же.

— Как интересно, — сказала она. — Сейчас ведь всё нестабильно, особенно в маленьком бизнесе. У меня знакомая есть, Тамара, у неё сын кафе открыл на первом этаже, с окнами на сквер. Я ей тогда сразу сказала: Тамара, год, не больше. Она на меня обиделась, месяца два не звонила. Через восемь месяцев закрылись, и она мне сама позвонила, плакала в трубку. Я такие вещи вперёд вижу, у меня на это чутьё с молодости.

— Поэтому кредитов и не беру, — сказал я. — Строю на свои. Если и закроюсь, то тихо, без чужих денег и без чужих слёз.

— Так ответственность-то какая на вас. Люди же, у каждого семья, дети.

— Люди. Я про это вспоминаю каждое пятое и двадцатое, когда зарплату выдаю.

— Ну, это, конечно, совсем не тот размах, что у Валерии. — Улыбка. — Я без обид, Геннадий, вы же понимаете, я как есть говорю, я никогда не юлила.

Лера дёрнулась, я это увидел краем глаза и успел раньше.

— Размах другой, тут и спорить не с чем. У Леры контейнеры из Намангана, у меня «Логаны» из Подмосковья. Только в «Логан» тоже кто-то должен масло залить, и лучше бы честно, иначе человек потом полгода ездит и не знает, что у него под капотом.

Ольга Николаевна помолчала, взяла бокал, отпила, поставив рядом с первым следом на стекле второй, точно такой же.

— Честность — это сейчас редкость. Молодец, что держитесь. Я всегда говорила и говорю: мужчина должен держаться, тогда и вокруг него всё стоит. Лерин отец держался, сколько мог, царствие небесное, а последние годы уже я за нас двоих держала и дом, и его самого.

Согласие это было или укол, я не разобрал и разбираться не стал. Аналитик у меня внутри к этому времени уже устроился за столом и прикидывал, за какие рычаги эту женщину берут и с какой стороны к ней заходят. Я его отправил обратно. Напротив сидела мать Леры и ела мою котлету, и слабых мест я в ней искать не собирался.

Дальше ели молча, и молчание было вроде поездного, когда уже поздоровались и рано прощаться. Лера подложила матери огурцов, та сказала «спасибо, доченька, мне хватит» и один всё-таки съела. Спросила про Воронеж, и Ольга Николаевна ответила, что сухо, что у соседки снизу опять течёт стояк, а управляющая компания третий месяц пишет отписки.

— Соседка ко мне пришла, плачет. Я говорю: Галя, чего ты плачешь, ты письмо напиши. Она: я не умею. Ну, я и написала. Я им так написала, что на следующий день сантехник стоял у неё в ванной, как миленький. Теперь весь подъезд ко мне ходит. Я не отказываю, мне не трудно, я просто удивляюсь, почему люди сами не могут.

Про пряники она сказала «потом, с чаем, если вы не против», и я понял, что чай будет, а значит, вечер она ещё не закрыла.

Барон за весь ужин к столу не подошёл. Лежал у камина, положив морду на лапы, и смотрел на нас, и один раз я поймал на нём взгляд Ольги Николаевны. Взгляд прошёл по собаке и вернулся к тарелке. Она не спросила, зачем в доме собака, и про шерсть тоже не спросила. Пёс лежал у камина, потому что ему сказали лежать, и это, похоже, пошло в ту же графу, куда у неё складывалось всё остальное.

Спать легли поздно. Чай с пряниками, потом ещё полчаса, и за эти полчаса я узнал, что кардиолога для себя Ольга Николаевна нашла сама, «пока Валерия год обещала», что Стасу она подобрала работу через свою бывшую ученицу, «он бы сам в жизни не додумался», так и ездил бы на своей фуре, и что в её подъезде старшая по дому она, потому что «больше некому, я пробовала отказаться, не отпустили». Ушла к себе в одиннадцать, сказав «спокойной ночи» нам обоим, одинаково, с одинаковой улыбкой, и я услышал, как наверху щёлкнул замок. Наши двери не запираются. Её запиралась.

В спальне Лера села на край кровати, не раздеваясь, и посидела так. Потом легла назад, поперёк, раскинув руки, и выдохнула в потолок.

Я сел рядом и снял с неё туфлю, потом вторую, потому что она про них забыла.

— Я боялась, что будет хуже.

— Ну, это же твоя мама, — сказал я.

— Я думала, что она скажет что-нибудь про тебя. Прямо. А она сказала «честно, редкое слово, молодец». Ты видел, как она улыбалась, когда про работу спрашивала?

— Видел.

— Это её рабочая улыбка. Она с ней в поликлинике регистратуру строит. — Лера закрыла глаза. — Ты слышал про Москву? Как она меня отпустила?

— Слышал.

— Она меня не отпускала. Она со мной три дня не разговаривала. А теперь «отпустила». Она так про всё. Если что-то получилось, значит, это она. Если не получилось, значит, её не послушали. — Лера помолчала. — Стасу правда с девчонкой повезло. Нормальная девчонка. Ногти сама красит, потому что они на ипотеку копят. Я знаю, я им помогаю.

— Ты маме это сказала?

— Да ни в жизни. Тогда бы ипотека тоже стала её.

Она открыла глаза и посмотрела на потолок.

— Лампу ты зря принёс. Теперь она будет считать, что ты понял, что ей нужно. Это хуже, чем если бы не понял.

— Пусть считает.

Лера уснула раньше, чем я разделся, так, как и лежала — поперёк кровати, и я аккуратно перекатил её на подушку, стараясь не разбудить. Она не проснулась. Барон внизу вздохнул на весь дом и я спустился вниз, взял поводок и мы прошлись по улице до КПП и обратно. У камина он с некой укоризной посмотрел на меня, но без напоминаний лег на свой коврик сам.

Глава 3

Утром Барон ушёл во двор, как и было задумано. Лера сама его выпустила, до того как мать спустилась, и вернулась, отряхивая ладони. Решение своё она держала. Держать его на глазах у матери оказалось труднее, чем принимать в машине.

Ольга Николаевна спустилась в половине девятого. Спустилась она с полным макияжем, на который, если я правильно помню Марго, уходит минут сорок, и в светлой блузке, отглаженной, и волосы у неё лежали так же, как вчера, только теперь я знал, что для этого понадобилась лампа. Она села за стол на место, куда её посадили вечером, и положила руки перед собой, и ногти на белой скатерти смотрелись как вишня на торте.

— Валерия, мне чай. Не кофе. И без сахара, ты помнишь, да, доченька?

— Помню, мам.

— И хлеб подсуши, я мягкий не ем, у меня от него…

— Помню.

— Ну вот и умница. Я тебя хорошо воспитала, что ни говори.

Лера пошла к тостеру. Я сидел с кофе и смотрел, как она идёт, и как ставит хлеб, и как достаёт чашку матери, не свою кружку с котом, а белую, тонкую, и ставит на блюдце, чего в этом доме не делали никогда. Мне хотелось встать и сделать это самому. Я не встал. Полезь я сейчас спасать, я бы забрал у неё то, что она в машине решила сама.

Барон был возле вольера, метрах в двадцати за домом, и интерфейс, соскучившись за ночь, включился без спроса.

Ольга Николаевна сидела напротив, и я впервые её увидел.

Фон у неё был плотный оранжевый, без единого просвета. Такой я видел у Орлова, когда он вёл меня по цеху. Власть. Уверенность, из которой выкачали воздух, потому что воздух ей ни к чему. Поверх оранжевого лежала тонкая пурпурная плёнка, вроде масляной на воде, и на языке от неё пошёл скрежет пенопласта, который тянут по стеклу. Домашнее вросшее высокомерие, такое носят десятилетиями и перестают замечать. И была ещё одна жилка, золотистая, тёплая, карамель на языке, и шла она не наружу, к дочери или ко мне, а внутрь. К себе. Она себя любила. Это было единственное тёплое, что там нашлось, и оно было отдано одному человеку, и человек этот сидел напротив меня с вишнёвыми ногтями. А под всем этим было пусто. Я поискал там хоть тоску, хоть щель для пальца, как ищут паутинку в чужом фоне, и не нашёл. Как она сказала, так и есть, и мир под это подстраивался с таким постоянством, что разницу между собой и миром она видеть перестала.

Вчерашние истории теперь складывались в одну. Стояк, ремонт у сына, Москва в семнадцать лет, кардиолог. Во всех этих историях в центре стояла она, и всё, что вокруг неё получалось, получалось из-за неё, и оранжевый на этом держался, как держится дом на фундаменте. Убери — и что останется? Я не знал. Она, думаю, тоже не знала и проверять не собиралась.

У Захарова была сталь, но сталь он держал, ему это стоило сил. Здесь держать было нечего. Здесь так было устроено.

Я отвёл глаза, потому что в упор это читалось втрое сильнее и от пурпура начинало давить в висках. Лера поставила перед матерью чай и подсушенный хлеб, Ольга Николаевна сказала «спасибо, доченька», и в оранжевом ничего не шевельнулось. Спасибо она говорила обслуживающему персоналу, и говорила ласково.