Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ (страница 8)
И партия только начиналась.
В суровом мире корпоративных интриг есть одно золотое правило: если у тебя появился доступ к «телу» генерального директора в обход непосредственного начальства, жди беды. HR-отдел тебя сожрет. Служба безопасности поставит на прослушку. А коллеги нальют слабительное в кофе.
В Зимнем дворце девятнадцатого века роль HR, СБ и завистливых коллег выполняла огромная, многоголовая гидра под названием «Дворня».
Я был наивен. Полагал, что мой ночной визит в библиотеку и дневной вызов в игровые покои останутся тайной за семью печатями. Ага, как же. Дворец — это банка с пауками, где каждый шорох слышен на три этажа вниз. Лакеи, эти невидимки в ливреях, замечают всё. Кто куда пошел, сколько пробыл, с каким лицом вышел. Информация здесь — валюта тверже золотого рубля. И кто-то решил конвертировать мои «консультации» по баллистике в очки лояльности перед начальством.
Гром грянул на четвертые сутки.
Я как раз загружал тачку углем, напевая себе под нос «Highway to Hell» — очень уж акустика подвала располагала к классике AC/DC. Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вышибли тараном.
На пороге стояли не привычные уже лакеи-посыльные. Это были другие ребята. Гренадерского роста, в серых шинелях поверх мундиров внутренней охраны. Лица, не обезображенные интеллектом, но зато прекрасно знакомые с инструкцией по применению грубой силы.
— Взять! — рявкнул унтер, тыча в меня пальцем в перчатке.
Я даже лопату поднять не успел. Меня скрутили без лишних движений. Руки заломили так, что связки затрещали, как сухие ветки. Лицом в угольную кучу. Вкус, знакомый до боли.
— Эй, служивые! — пискнул из угла Савва, пытаясь стать невидимым. — Он же казенный! Истопник!
— Пасть закрой, старый, — лениво бросил унтер. — Сказано доставить. Генерал-адъютант Ламздорф желает видеть сию птицу.
При упоминании фамилии «Ламздорф» у Саввы перекосило лицо так, словно он хватил уксуса. А у меня внутри все оборвалось.
Гейм овер, Максим. Тебя спалили.
Меня тащили не парадными лестницами. Служебные переходы, винтовые пролеты, коридоры, пахнущие воском и стылой тревогой. Конвоиры не церемонились — пару раз меня специально приложили плечом о дверной косяк, видимо, для профилактики настроения.
Привели в приемную. Дубовые панели, тяжелые портьеры, мрачная тишина, от которой звенело в ушах. Меня втолкнули в кабинет и поставили на колени перед массивным столом.
— На ногах стоять будет, — раздался скрипучий, ненавистный голос. — Поднимите. Хочу в глаза посмотреть.
Меня рывком вздернули вверх.
За столом сидел он. Матвей Иванович Ламздорф. Вблизи он выглядел еще более отталкивающе, чем на плацу. Лицо одутловатое, с нездоровым багровым отливом, глаза — водянистые, но цепкие, как у старой щуки. На столе перед ним лежала стопка бумаг, хлыст и, почему-то, Библия.
— Ну, здравствуй… инженер… — он выплюнул последнее слово как ругательство.
Глава 4
Я молчал. Выпрямился, насколько позволяли держащие меня с двух сторон солдаты, и смотрел прямо перед собой. В точку над его головой. Как учили в армии… ну, то есть, как я видел в кино про армию.
— Молчишь? — Ламздорф медленно встал, опираясь кулаками о столешницу. — А мне донесли, что ты больно разговорчив. Сказки сказываешь. Картинки рисуешь.
Он обошел стол и приблизился ко мне. От него пахло одеколоном, но сквозь нотки парфюма пробивался тяжелый запах старого тела и, кажется, гнилых зубов.
— Кто таков? — тихо спросил он, глядя мне прямо в переносицу. — Чьих будешь? Кто подослал?
В его голосе не было истерики, как с Николаем. Тут была холодная, расчетливая паранойя. Он искал шпиона. Масона или как минимум заговорщика.
— Никто не подсылал, ваше превосходительство, — ответил я. Голос мой звучал твердо. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, адреналин, а может, понимание, что терять уже нечего. — Попал сюда по случаю. Не самому приятному. По злой воле судьбы, вот и работаю сейчас за хлеб и кров.
— За хлеб, говоришь? — он хмыкнул и вдруг, без замаха, хлестнул меня перчаткой по лицу. Удар был не сильный, но унизительный. — Врешь, собака! Истопники с Великими Князьями беседы не ведут! О чем говорили⁈
— О тепле, ваше превосходительство.
— О тепле? — он прищурился.
— Так точно. В камине тяга обратная была. Дым в комнату шел. Я объяснял Их Высочеству устройство дымохода и принцип движения горячего воздуха. Физика-с… Простите, механика.
Ламздорф медленно прошелся вокруг меня. Я чувствовал его взгляд спиной. Он сверлил меня, пытаясь найти брешь в защите.
— Механика… — он остановился передо мной. — Лакеи говорят, ты в кабинете долго был. И в библиотеке тебя видели. Ты что, грамотный?
— Обучен грамоте, ваше превосходительство.
— Акцент у тебя… странный. Не наш.
— Иностранец я. Из немецких земель. Инженерная школа.
Он замер. Слово «иностранец» здесь было обоюдоострым мечом. С одной стороны — подозрительно. С другой — полдвора немцы, включая половину родственников императора. Но Ламздорф был из той породы «патриотов», которые везде видят тлетворное влияние Запада, даже если сами носят немецкую фамилию.
— Ты мне зубы не заговаривай, «фон Шталь», — прошипел он, вдруг оказавшись совсем близко. Его лицо исказилось брезгливостью. — Я нутром чую. Неладное в тебе. Не холоп ты, но и не барин. Глаза у тебя… наглые. Умные слишком. А умный раб — это беда.
Он вдруг понизил голос до шепота, и в этом шепоте сквозила какая-то липкая, гадкая подозрительность:
— Или, может, ты… смущал Их Высочество? Непристойностями? Или речами вольнодумными? Говори!
Меня передернуло. Ах ты ж старый извращенец. У кого что болит…
Я посмотрел ему прямо в глаза. На этот раз — без страха. Я вложил в этот взгляд всё презрение современного человека к пещерному самодурству.
— Я объяснял устройство тяги, ваше превосходительство, — отчеканил я, выделяя каждое слово. — И ничего более. Честь имею знать свое место. Но и свою профессию знаю туго. А если руки у меня грязные — так это уголь, а не помыслы.
В кабинете повисла тишина. Солдаты даже дыхание затаили. Холоп не смеет так отвечать генералу. Холоп должен валяться в ногах и молить о пощаде. А я стоял ровно, расправив плечи, и смотрел на него как на равного. Как на ошибку системы, которую надо исправить, но пока нет прав доступа.
Ламздорф отшатнулся, словно я его ударил. Он побледнел, потом пошел красными пятнами. Он не мог найти прямых доказательств. Я не сказал ничего кромольного. Я не признался в шпионаже. Но моя манера держаться, мой взгляд, моя спокойная наглость — это бесило его больше, чем если бы я достал нож. Он чувствовал во мне силу. Иную, чуждую и в чем-то опасную.
— Умный… — прохрипел он, возвращаясь за стол и тяжело падая в кресло. — Слишком умный. А ум от лукавого. И этому не место там, где воспитывается будущее Отечества.
Он взял со стола перо, повертел его в пальцах и резко бросил.
— Доказательств нет. Пока. Но профилактика нужна. Чтобы знал свое место, «инженер». Чтобы впредь неповадно было барчукам головы морочить и на порог лезть.
Он поднял глаза на унтера.
— На конюшню его. Десять плетей. Горячих. Чтобы шкура лопнула, а дурь вылетела. А потом — в кандалы и в холодную, пока не решу, что с ним дальше делать.
Десять.
Цифра ударила в мозг как пуля. Десять ударов — это не наказание. Для меня — это казнь. Или инвалидность. По крайней мере морально. Мое здешнее тело-то крепкое, а вот сознание… Я не выдержу.
— Есть! — гаркнул конвойный, хватая меня за шиворот.
Я дернулся, но хватка была железной. Паника холодной волной накрыла сознание. Неужели всё? Гейм овер еще на туториале? Из-за того, что я показал пацану, как солдатиков двигать?
В этот момент от стены, где в тени стоял неприметный шкаф, отделилась грузная фигура.
— Ваше превосходительство… — мягкий, вкрадчивый голос. — Матвей Иванович, дозвольте слово…
Это был Карл Иванович. Тот самый управляющий, что отправил меня в подвал. Я и не заметил, что он был здесь все это время. Стоял тихо, как мышь под веником, и слушал.
Ламздорф недовольно поморщился.
— Чего тебе, Карл? Не видишь, воспитанием занимаюсь.
Управляющий подошел ближе, смешно семеня короткими ножками. Он наклонился к самому уху генерала, прикрыв рот ладонью, но в гробовой тишине его шепот был слышен мне отчетливо.
— Не велите казнить, Матвей Иваныч… Тут дело такое… деликатное. Этот оборванец, когда мы его взяли, сказывал… — он скосил на меня глаза, — … что он дворянских кровей. Фон Шталь фамилия. Инженер из Пруссии. Говорит, ограбили его на тракте, документы украли.
Ламздорф замер. Его брови поползли вверх, навстречу лысине.
— Дворянин? — громко переспросил он. — Этот?
— Врет, поди, — поспешно добавил Карл Иванович, видя гнев генерала. — Но… А ну как правда? Нынче немцев много едет. Если запорем насмерть барона какого или инженера с патентом… Скандал будет. Дипломатия… Бенкендорф узнает…
Имя «Бенкендорф» сработало как стоп-слово. Ламздорф был садистом, но не идиотом. Одно дело — запороть беглого крепостного Ваську. Другое — случайно освежевать какого-нибудь захудалого европейского дворянчика, у которого может найтись троюродная тетушка при дворе в Мюнхене. Бюрократическая машина Империи такого не прощает.
Генерал медленно перевел взгляд на меня. Теперь он смотрел не как на грязь, а как на неразорвавшуюся бомбу, которую нашли в песочнице.