Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ (страница 7)

Он посмотрел на меня с вызовом.

— А я не понимаю, Максим. Я расставляю их уже десятый раз. По всем картам, по всем диспозициям. У нас было больше людей. У нас была выгодная позиция на Праценских высотах. Почему? Почему Наполеон разбил нас, как… как детей?

Я посмотрел на поле битвы. Для него это была статичная картинка. Для меня — динамическая схема, известная по десяткам книг и документалок. Я видел ошибки Кутузова (точнее, Александра I, который лез командовать), я видел гениальную ловушку Бонапарта.

И я видел, как расставлены солдатики у Николая.

Они стояли красивыми, ровными линиями. Линейная тактика во всей красе. Длинные, тонкие шеренги, растянутые на километры. Красиво на параде, смертельно в бою.

— Ваше Высочество, — осторожно начал я, — позволите… руку приложить?

Он кивнул, закусив губу.

— Действуй.

Я потянулся к центру стола. Мои грязные, огрубевшие пальцы (спасибо, уголь!) выглядели чужеродно среди этого оловянного великолепия, но я старался действовать аккуратно.

— Вот смотрите, — я взял горсть русских гренадеров, стоящих в линию, и сбил их в плотную кучу. — Вы их растянули, как масло по бутерброду. Тонко. Красиво. Но если ударить вот сюда… — я взял фигурку французского кирасира и «врезал» ею в центр русской линии, — … то она порвется. Вжик — и дырка.

Николай подался вперед, опираясь локтями о край стола.

— Линейный строй дает максимальную плотность огня! — возразил он заученными фразами из устава. — Каждый солдат стреляет!

— Стреляет-то он стреляет, — согласился я, перегруппировывая французов. — Только пока он перезаряжает фузею, к нему уже прибежали злые дядьки со штыками. А вот если мы встанем в колонну…

Я начал быстро переставлять французские батальоны. Вместо длинных линий я формировал из них глубокие прямоугольники — ударные колонны.

— Колонна, Ваше Высочество, это кулак, — объяснял я, жестикулируя. — Линия — это ладошка. Пощечину дать можно, больно будет. А кулаком можно челюсть выбить. Колонна идет напролом. Ей плевать на огонь. Передние падают — задние перешагивают и идут дальше. Это пресс. Это молот.

Я увлекся. Я забыл, что я истопник. Я забыл, что передо мной будущий царь. Я был лектором на кафедре тактики.

— Наполеон не дурак, — я подвинул группу французских пехотинцев к подножию Праценских высот. — Он видел, что русские спустились с горы, растянули фланг. Оставили центр пустым. И он ударил туда кулаком. Вот так.

Я сдвинул массивную группу оловянных французов прямо в разрыв русской армии.

— Бам! Связь потеряна. Левый фланг отрезан. Паника. Управление войсками — ноль. Курьеры не доскачут, их перехватят. И всё. Армия рассыпается на куски мяса, которое просто добивают.

Я поднял голову. Николай смотрел на меня, не мигая. Его рот был слегка приоткрыт. Он видел это. Впервые он видел бой не как красивую картинку с гравюры, а как живой механизм.

— Логистика, — добавил я, решив добить его окончательно. — Знаете такое слово?

— Нет, — моргнул он.

— Снабжение. Дороги. Еда. Патроны. Вот эти парни, — я ткнул в группу русских полков, завязших в болотах у ручья, — они же герои. Но они шли пешком тысячи верст. Ботинки развалились. Животы пустые. А патронов — кот наплакал. А у французов обоз рядом. Каша горячая.

Я взял двух солдатиков. Одного поставил, другого положил.

— Война, Ваше Высочество, это не парад. Это когда одному привезли ботинки, а второму — нет. И тот, кто без ботинок, может быть хоть трижды храбрецом, но по морозу он далеко не убежит.

Николай молчал с минуту. Потом он медленно обошел стол, глядя на поле битвы с новой точки зрения — с точки зрения моих «колонн».

— Как в шахматах, — прошептал он. — Ты жертвуешь пешками, чтобы пробить защиту ферзя. Но пешки… живые.

— Именно, — кивнул я. — И задача полководца не в том, чтобы красиво умереть, а в том, чтобы пешки были сыты, обуты, и знали маневр. А не стояли столбом под картечью ради «красоты строя».

Он поднял на меня взгляд. В нем не было высокомерия. Там был восторг, тот же что и в библиотеке, только помноженный на десять.

— А инженерная подготовка? — вдруг спросил он, показывая на редут в углу стола. — Ламздорф говорит, что рыть землю — дело мужицкое. Дворянину негоже прятаться в яме.

Я хмыкнул. Едва сдержался, чтобы не сплюнуть на паркет, вспомнив «Ламздорфа».

— Ага. А пуле… простите, ядру… ядру плевать, дворянин ты или мужик. Оно летит — и голову сносит. А земля — она мать. Она защитит.

Я сгреб кусок декоративного мха и соорудил валик перед позицией артиллерии.

— Вот, насыпали бруствер. Потратили два часа, лопатами помахали. Попотели. Зато когда на вас поскачут эти красивые кирасиры, — я взял всадника, — вы их встретите картечью в упор. И сами живы останетесь. Лопата, Ваше Высочество, на войне бывает важнее ружья.

— Лопата… — повторил он, глядя на мои руки.

Вдруг он сделал неожиданное. Он подошел вплотную и протянул мне фигурку. Это был офицер верхом на коне, с поднятой саблей.

— Это я, — тихо сказал он. — Поставь его. Куда… куда нужно.

Я посмотрел на оловянного великого князя. Потом на карту Аустерлица.

— Сюда не надо, — честно сказал я. — Тут убили всех.

Я поставил фигурку на холм, в резерв, позади артиллерийской батареи, которую мы только что «окопали».

— Тут безопасно. И обзор хороший. Главное в бою — видеть поле. Управлять. А не саблей махать в первой шеренге. Командир должен думать, а не умирать. Умереть любой дурак может. А вот победить…

Николай смотрел на свою фигурку, стоящую на холме за бруствером. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты странный, Максим, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то теплое. — Ты говоришь простые слова, но они… складываются в сложную картину. Никто со мной так не разговаривал. Все только орут. Или кланяются.

— Может, потому что мне от вас ничего не надо, Ваше Высочество? — усмехнулся я. — Кроме того, чтобы меня не запороли. И каши погуще.

Он улыбнулся. Уже смелее, шире.

— Каши… Будет тебе каша.

В этот момент за дверью послышались шаги. Тяжелые, по-хозяйски уверенные. Звон шпор.

Лицо Николая мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, спина одеревенела, взгляд потух. Маска вернулась на место.

— Это Ламздорф, — шепнул он одними губами. — Чисти!

Я мгновенно отскочил от стола, схватил скребок и нырнул к камину, изображая бурную деятельность. Николай замер у окна, делая вид, что смотрит на плац.

Дверь распахнулась без стука.

— Ваше Высочество! — проскрипел ненавистный голос. — Почему вы здесь? У вас через десять минут урок французского! А вы тут в солдатики играете, как дитя малое!

— Я ждал, пока прочистят дымоход, генерал, — холодно ответил подросток, не оборачиваясь. — Было невозможно дышать.

Ламздорф прошел в комнату, подозрительно оглядываясь. Его взгляд скользнул по моей согнутой спине, но не задержался — для него я был мебелью. Потом он посмотрел на стол.

— Что это за беспорядок? — рявкнул он. — Почему французы стоят колоннами? Это нарушение устава! Это безграмотность! Кто разрешил⁈

— Я экспериментировал, генерал, — голос Николая звучал тихо, но я услышал в нем новую нотку. Едва уловимую нотку стали. — Проверял… гипотезу.

— Гипотезу⁈ — Ламздорф смахнул рукой целую фалангу «моих» колонн, фигурки со звоном посыпались на пол. — Война — это не гипотезы! Это порядок! Это дисциплина! Немедленно убрать этот балаган и марш в класс!

Я сжал скребок так, что побелели костяшки. Мне хотелось встать и перетянуть этого старого козла кочергой по хребту. «Гипотеза». Он уничтожил мою тактическую схему одним махом своей жирной ручищи.

Но я молчал. Николай тоже молчал. Он лишь посмотрел на рассыпанных солдатиков, потом на своего «генерала» на холме, который чудом уцелел.

— Слушаюсь, генерал, — сказал он деревянным голосом.

Проходя мимо меня, он на секунду задержался. Наши взгляды встретились.

В его глазах я увидел обещание. «Мы еще доиграем».

Когда дверь за ними закрылась, я медленно выпрямился. Подошел к столу. Поднял с пола упавших французских гренадеров. У одного была погнута винтовка. Я осторожно выпрямил мягкое олово.

— Ничего, ребята, — прошептал я. — Мы еще повоюем. И колоннами походим, и траншеи выроем. Генерал Ламздорф даже не представляет, какая «гипотеза» против него зреет в кочегарке.

Я аккуратно поставил солдатика обратно в строй. И впервые за все время в этом мире я почувствовал себя не просто телом, которое хочет есть и спать. Я почувствовал себя игроком.