Ник Перумов – За краем мира (страница 5)

— Современная наука, сержант, — суховато заметил доктор Блэкуотер, — создала вполне действенные средства защиты. Уверяю вас, мы все тут в полной безопасности. Если я и обнаружу какое — то заболевание, варвара поместят в карантин.

— И будут лечить, да, папа?

Доктор и сержант переглянулись.

— Конечно, дорогая, — сказал доктор, нагибаясь и целуя Молли в щёку. — В конце концов, мы же цивилизованные люди, не так ли? Ну, беги теперь. Стивене, дружище, не отрядите ли кого — нибудь проводить Молли до паровика?

— Разумеется, доктор, сэр. Хопкинс! О, ты тут, как кстати. Слышал господина доктора? Проводишь юную мисс Блэкуотер до паровика и проследишь, чтобы она благополучно на него села. Всё ясно?

— Сэр, так точно, сэр!

Молли не стала возражать, что она уже большая, что знает район пакгаузов уж явно не хуже долговязой дылды Хопкинса и прекрасно отыщет дорогу сама. Если папе что — то втемяшивалось в голову, его не могла переубедить даже мама.

— Счастлив был вам полезен, мисс!

Рыжий Хопкинс улыбался, показывая щербатый рот, где не хватало одного переднего зуба.

— Спасибо, сэр, — церемонно сказала Молли, придерживая полы куртки в точности тем самым движением, что и миссис О'Лири подбирала свои юбки. — Очень любезно с вашей стороны сопроводить меня.

Хопкинс, явно не привыкший к тому, чтобы кто — то называл его «сэр», весь аж расцвел. И всю дорогу к остановке паровика с убийственной серьёзностью охранял Молли, выпятив нижнюю челюсть так, что девочка забеспокоилась — как бы вывих не заработал. Им поспешно уступали дорогу — ещё бы, горных егерей в Норд — Йорке уважали.

— Куда прёшь, деревенщина! — рыкнул Хопкинс на какого — то зазевавшегося фермера, недостаточно быстро, по мнению Джима, убравшегося с их пути. — Простите, мисс Блэкуотер, здесь столько неотёсанной публики…

Мимо прогромыхал локомобиль с эмблемой Особого Департамента на дверцах и сзади, и Хопкинс тотчас вытянулся, отдавая честь ладонью в белой перчатке.

Сквозь тёмные окна было ничего не видать.

Локомобиль прогромыхал, поехал дальше.

— Вчера, мисс Моллинэр, взяли одного, — заговорщическим полушёпотом оповестил девочку Хопкинс. Видно было, что умолчать об этом выше его невеликих сил. — Нac в оцепление поставили, а сами магика взяли.

— Не может быть! — Молли не понадобилось притворяться. — Настоящего магика? Малефика?

— Самого малефичного малефика! — уверил её Джим.

— Как же его поймали?

— Соседи донесли, слава Всевышнему. Я слышал, всё началось с того, что к нему молочные бутылки сами на порог взбирались. Молочник — то, чтобы в гору не тащиться с тележкой, оставлял на общей полке. Все соседи за своим молоком спускались, а этот, говорят, никогда. А потом кто- то заметил, как бутылки к нему сами — прыг, прыг, прыг, и в двери. Ну, тут — то они и донесли.

Счастье, что он ничего натворить не успел. Надо ж, мисс Моллинэр, быть таким идиотом — волшебник — то этот, похоже, и впрямь надеялся всех умнее оказаться, магичность свою спрятать, словно и не знал, чем это всё кончается, и не ведал! А вот в мехмастерских паровозных сказывали, что на неделе у них там один возчик того, рванул.

— Как рванул? — ахнула Молли, прижимая ладошки к щекам. — Ни в кого не превратившись?

— Да вот так и рванул! — надулся от важности Хопкинс, явно довольный эффектом. — Не, в чудище не обернувшись. Сказывают, такое тоже бывает. На него, говорят, и раньше поглядывали, но не так, чтобы очень. А тут, говорят, приехали за ним, а он ка — ак рванёт! Побежит, в смысле. Особый Департамент за ним, а он прыг в коллектор, в трубу, значит, а там ка — ак бахнет! Дым столбом, огонь до неба! Все с ног попадали!

Молли не могла припомнить ни «дыма столбом», ни «огня до неба», что имели бы место с неделю назад в механических мастерских Норд — Йорка. Спорить с Хопкинсом она, однако, не стала. Тем более что они уже добрались до остановки, к которой как раз подкатывал двухвагонный паровик.

Молли ехала домой, низко надвинув шлем и опустив на глаза очки — консервы — она взобралась на империал[4], однако ветер словно с цепи сорвался. Прямо в лицо летели пригоршни жёсткого снега, но вниз Молли упрямо не спускалась.

Паровик бодро пыхтел по всё тем же улицам, узким и тёмным, всё так же тянулись по обе стороны высоченные, нависающие стены со слепыми жёлтыми окнами, однако снег скрадывал окружающую бесприютность, умягчал, набрасывал флёр зимней сказки, и это, право же, стоило того, чтобы мёрзнуть на открытом империале. Паровик был толкачом, с паровозом позади вагонов, так что дым весь летел назад, не мешая пассажирам империала.

Стрелка, другая, перекрёсток. Поднята лапа семафора, и паровик тормозит, пропуская другой, стучащий колёсами по пересечной улице. Молли ехала домой, но думала сейчас не про дестроеры и мониторы в гавани, не про бронепоезда в депо, а исключительно про пленных Rooskies.

И про мальчишку того тоже.

Ых. Неправильно это.

Но и глядел он как — то… тоже неправильно. Одеты Rooskies, конечно, как варвары. Одни touloupes чего стоят! И что теперь с этим пленным? Наверное, ничего плохого. Нет, не «наверное», конечно же, ничего плохого! Иначе зачем папе их осматривать?

Молли сердито помотала головой, поправила шлем. Задумалась, замечталась — этак и свою остановку пропустить недолго!

Лихо скатилась вниз по бронзовым перилам (по случаю непогоды на империале Молли оказалась единственной пассажиркой) и вприпрыжку поскакала к дому.

Но до самого порога её не оставляло ощущение, что жёсткие серо — стальные глаза мальчишки — пленника глядят ей прямо в спину.

Мама, само собой, велела переодеться «как подобает приличной девочке», а до того никаких рассказов выслушивать не стала. И лишь когда Молли, уже в платье с домашним передником (любимыми штанами и фланелевой рубахой решено было пожертвовать, дабы лишний раз не сердить и без того чем — то раздражённую маму), аккуратно (сложив руки перед собой, вошла в гостиную, мама подняла на неё взгляд.

— Да, дорогая?

Молли принялась рассказывать. Мама любила подробности. Её интересовало, не встретила ли дочь знакомых на паровике, кто был вокруг папы, чем он был занят.

— И там привезли пленных, мама, вы представляете? Настоящих Rooskies!

— Ужас какой. — Мама поднесла к лицу платочек. — Молли, милая, вы очень испугались? Прошу меня простить, дорогая. Я никогда не послала бы вас туда, знай я о таких обстоятельствах. А ваш отец тоже хорош! Мог бы отправить посыльного, известить нас, подумать о том, чтобы не подвергать вас опасности!

Молли вздохнула про себя. Она не любила, когда мама по мелочам выговаривала папе.

— Мама, так ничего ж страшного! Там егеря вокруг стояли! С оружием! В четыре ряда!

Насчёт четырёх рядов она, конечно, преувеличила, но что делать, приходилось выкручиваться.

— Всё равно, — непреклонно сказала мама. — Папа обязан был позаботиться о вашей безопасности. Я непременно переговорю с ним, дорогая. Больше такого не повторится, можете быть уверены.

Молли ничего не оставалось, как вновь вздохнуть.

— Могу ли я пойти к себе, мама? У меня ещё уроки оставались.

Это всегда служило универсальной отмычкой.

— Конечно, дорогая.

В комнате Молли рассеянно полистала учебник, уставилась в заданное на сегодня упражнение.

«Бронепоезд выпустил по варварам 80 снарядов, часть весом 6 ½ фунта, а часть весом 12 ½ фунта. Сколько было выпущено снарядов каждого вида, если общий вес бронепоезда уменьшился на 700 фунтов? Весом израсходованных угля и воды пренебречь».

Та — ак… 80 снарядов… 6 ½ фунта… это, конечно, морская лёгкая двухсчетвертьюдюймовка. На огромном «Геркулесе» таких пушек шесть в одноорудийных башенных установках, максимальный угол возвышения… тьфу! У меня ж совсем не это спрашивают!

А двенадцать с лишним фунтов — это, само собой, классическая трёхдюймовка, самое распространённое орудие на лёгких дестроерах, миноносцах и прочей мелкоте. На «Геркулесе» таких четыре. Его основной калибр — тяжёлые гаубицы в семь с половиной дюймов, а трёхдюймовки и прочее — чтобы варвары даже и не мечтали бы подобраться к полотну.

Молли в два счёта решила лёгкую задачку аккуратно вывела оба уравнения, расписала — она такое щёлкает в уме, но в школе требуют «должного оформления». И мама, когда смотрит на её уроки, первым делом проверяет, чтобы не было клякс.

Ну да, 50 снарядов в 2 ¼ дюйма и 30 — трёхдюймовых. Невольно перед глазами Молли возник белый заснеженный лес и чёрная колея железной дороги, и громадная туша «Геркулеса» в зимнем камуфляже, и облака густого дыма над трубами, броневые башни, повёрнутые в сторону леса. Пламя, вырывающееся из орудийных стволов. Задранные к серому небу жерла гаубиц. И взрывы, взрывы, один за другим, снаряды, рвущиеся на краю леса, снопы осколков, летящие щепки от терзаемых осколками сосен.

Вся артиллерия «Геркулеса» вела беглый огонь.

Там, среди стволов, среди вздымаемой разрывами земли и размолотой в пыль древесины, метались какие — то фигурки. Падали, вскакивали, перебегали, укрываясь в источающих сизый дым воронках. Иные так и оставались лежать — в нелепых белых накидках, испятнанных красным.

«Геркулес» громил и громил лес прямой наводкой, извергая снаряд за снарядом.

Тридцать и пятьдесят, мутно подумала Молли, не в силах оторваться от картины, необычайно яркой и настолько правдоподобной, что куда там снам!