Ник Перумов – У обелиска (страница 91)

Он с досадой махнул рукой. Порошин только улыбнулся, представив себе описанную лейтенантом картину.

– Второй день тут отдыхаем, – пояснил Денисов, кивая на фольварк. – Тяжелые были бои, давно таких не припомню… Пройдемте в дом, товарищ капитан. Чай будете?

В доме было полутемно и прохладно. Окна, разбитые, должно быть, во время обстрелов, стрелки́ закрыли чем придется: занавесками, перинами, кусками фанеры. Однако дом все еще хранил следы былой жизни: жались по углам опустевшие пузатые буфеты и поставцы, в одной комнате стоял книжный шкаф с треснувшими стеклами, в другой – детская кроватка. На столах кое-где даже оставались смятые светлые скатерти, а на стенах в покосившихся рамочках висели вышитые крестиком цитаты из Библии.

Лейтенант привел мага с помощницей на кухню – большое, аккуратно побеленное помещение со сводчатым потолком. У стены стоял чудовищных размеров рабочий стол, заставленный коробками с консервами и бумажными мешками, а в торце кухни помещалась печь с тремя чугунными конфорками. Крюки для сковородок, вбитые в стену над плитой, пустовали. Пахло дымом и печеной картошкой. Печь топилась, у рабочего стола возился сержант – должно быть, повар, вскрывал банки с тушенкой.

– Козырев, чайник поставь, – велел ему лейтенант, а потом спросил уже другим тоном, с той невольной фамильярностью, что порой появляется на фронте даже и меж различными по званию: – А вы по какой части маг будете, товарищ капитан? А то у наших снайперов винтовки новые, заговорить бы. Прицелы бы заговорить, а?

Порошин вздохнул. Он уже знал, что будет дальше.

– Я специалист по посмертной работе, – ответил он ровным голосом. – Но заговорить прицелы могу. Отчего нет? В рамках доступного – заговорю.

– Посмертник, значит… – протянул лейтенант, помрачнев. – Вам тогда и вправду лучше ехать в штаб. К разведчикам. Я слышал, они вас ждут – не дождутся. А прицелы наши – что ж… Прицелы и так вроде ничего…

– Как скажете. – Маг не стал спорить. – Мы уедем, как только машина заведется.

Посмертников на фронте не любили – хотя и обойтись без них было нельзя. Считалось нехорошей приметой, если маг-посмертник задержится в части дольше, чем нужно, – мол, это к большим потерям. Слишком близко маги подходили к самой смерти – а смерть на войне подходила близко ко всем.

Не место магу-посмертнику там, где живут живые. Его место – в дороге, бесконечных разъездах вдоль линии фронта, от одной братской могилы к другой, от одной вернувшейся разведгруппы к другой, от очередного захоронения к очередному посмертному допросу и обратно. Проклятая, но такая нужная на войне работа…

Чай пили в молчании.

– Есть ли в окрестностях свежие могилы? – спросил Порошин, со стуком отставляя чашку. Руки почему-то тряслись сильней обычного. – Раз уж я здесь, надо заняться ими, чтобы потом не возвращаться.

– Есть, – кивнул Денисов. Он, кажется, смутился из-за своей откровенной неприязни к магу. – Немецкие точно имеются.

– Где? Я хочу взглянуть.

– Да вот тут, прямо за фольварком.

Во дворе дома уже стоял подогнанный «Виллис», и бойкий круглолицый сержант – должно быть, тот самый шутник Седых – с серьезным видом втолковывал Криновичу:

– Надо рессоры проверить, дело говорю, ну? Без рессор ты далеко не уедешь, хоть какой у тебя там движок…

Солдаты, толпившиеся вокруг «Виллиса», посмеивались. Кринович разбирал мотор, мученически вздыхая.

Денисов усмехнулся, покачал головой, но ничего не сказал вытянувшемуся перед ним сержанту. Они вышли за ограду, где между берегом небольшого пруда и ольховой рощей тянулась разбитая ветка узкоколейки. Вечерело, и в воздухе отчетливо пахло дымом.

– Тут вот свежая могила. – Денисов указал на холмик голой земли, с одного бока слегка просевший, на котором стоял деревянный крест без имен. – А там, верно, тоже могила. Не знаю, товарищ маг, что это еще может быть.

Между прудом и фольварком, на пригорке, высился массивный каменный обелиск с высеченными на нем крестами и памятной надписью по-немецки. При ближайшем рассмотрении оказалось, что камень, из которого высечен обелиск, – редкий черный гранит, испещренный золотистыми блестками. Хорошая магоемкость должна быть у этой штуки… Грани были на совесть отполированы, и тем заметней казались россыпи выбоин от осколков. У подножия пригорка чернели несколько характерных воронок – видно, наши из миномета обрабатывали укрывшегося за памятником врага. На вершине обелиска был установлен немецкий орел с расправленными крыльями, повернувший голову на восток. Вокруг стояла чугунная ограда, местами поваленная, местами целая, украшенная литыми дубовыми венками. Внутри ограды еще угадывались очертания цветочной клумбы.

Глядя на этого орла, часть крыла у которого была снесена осколком, Порошин мстительно подумал: «Что, долго в нашу сторону глядел? Догляделся – мы пришли!»

Он прошел вперед и остановился возле обелиска. И впрямь могила…

– Захоронение старое, – пробормотал он, водя руками над землей. Самое простое предварительное прощупывание фона: где нарушен, когда и как. – Времен германской войны, должно быть…

– Империалистической! – сурово поправила его Лидочка.

Он поморщился и бросил мимолетный взгляд на надпись. «Последний рубеж Восточной Пруссии» – и ниже, более мелкими буквами: «Павшие герои на страже родной земли». Обелиск и впрямь был поставлен над братской могилой, поставлен во славу немецкого оружия тридцать лет назад, когда эта слава вовсю гремела на полях сражений.

Денисов нервно топтался у него за спиной, потом не выдержал – закурил. Соседство с германским монументом явно ему не нравилось. Синичка застыла за плечом, напряженно наблюдая за работой своего начальника. Порошин не спешил – могилы, особенно на исконной вражеской территории, приказ предписывал проверять тщательно. А тут не просто могила – целый мемориальный комплекс! Порошин ощущал злую и холодную магию, заточенную в памятнике, но без глубокой проверки, с ходу не мог сказать – охранные ли это заклятия, чтобы защитить могилу от осквернения, или что-то другое. Не мог даже сказать, много ли в этом камне магии, – зато почувствовал, что именно здесь, возле монумента, и есть самое сердце странного затишья. Потоки силы едва шевелились. Так бывает далеко-далеко в сером пространстве посмертия, куда магам запрещают заходить все мыслимые и немыслимые инструкции, потому что живой душе оттуда уже не вернуться.

Подобный сплав магической силы с материальным объектом встречался Порошину в тяжеловесной и консервативной области обережной магии. Но чтобы соорудить оберег такого размера, понадобилась бы долгая работа целой команды магов-профессионалов. Впрочем, немцы в те годы могли себе это позволить. Даже позже – могли. Но зачем, что тут было оберегать? Этот фольварк ничем не отличался от десятков таких же фольварков и ферм, раскиданных по окрестным землям.

«Последний рубеж Восточной Пруссии».

Да… Это, пожалуй, уже для армейского спецотдела, не для дивизионного даже. Сообщить туда как можно скорее, пусть команду пришлют, проверят, а стрелков отведут на постой в другое место. Денисову надо сказать, чтоб пока к этой штуке и близко не подходили.

«И как полковые маги проглядели этот омут с памятником?» – с раздражением подумал он и тут же сам себя одернул. Вспомнил, как сам когда-то служил полковым магом общего профиля – один за все, от обезвреживания магических мин и установки сторожевых профилей на передовой до элементарной коррекции винтовочных прицелов. До загадок ли тут, до странностей ли? В лучшем случае поставишь «маячок» да сообщишь, куда следует, вот и все загадки. В худшем – вовсе не заметишь.

С другой немецкой могилой, той, что у подножия пригорка, дело обстояло не лучше. Захоронение совсем недавнее, сделанное, скорей всего, при отступлении, но не закрытое. Забыли? Не успели? Но скорей – нарочно не стали закрывать, пусть противник, зачищающий территорию, лишний раз повозится. А не повозится – так получит на свою голову потенциальный очаг денекротизации, покойники-то свежие… Шарахнет кто-нибудь поблизости боевым магическим воздействием, от седьмой степени и выше – и полезут из могилы такие чудеса, какие и в самом страшном кошмаре не привидятся.

– Наших могилок вокруг вроде нет, – сказал вконец истомившийся Денисов. – Мы ж тут были в феврале, да отступили. Немцы тогда как ударили – и выбили нас. Перли как черти, до сих пор вспомнить страшно. Ну и вот… в другом месте где-то могилка наша, я думаю.

– Подождите, – встрепенулась Синичка. – Иван Григорьич! Поглядите вон там, у пруда. Холмик такой… типичный. Закрыто, наверно, вот вы пока и не чувствуете.

На заросшем низенькой молодой травой берегу и впрямь виднелся пологий холмик. У Синички оказался уже вполне профессиональный, наметанный взгляд, и Порошин даже испытал некоторую гордость за помощницу. Однако могила была старая – лет десять, не меньше. Никак не февральская. Маг опустил руки, встряхнул кистями, сжал несколько раз кулаки. Как его раздражала постоянная мелкая дрожь в пальцах, из-за которой порой сбивались трудные, требующие максимальной точности жеста заклятия и воздействия! Однако поделать с этим он ничего не мог. Вздохнул, постарался успокоиться и не торопясь подошел к холмику. Да, захоронение старое, закрытое и забытое. Можно и не проверять – ничего в нем нет, кроме костяков, никакой посмертной активности. А ведь могилка-то, похоже, и впрямь наша… Ему припомнилась карта, подаренная Арнольди, и полустершийся крестик возле фольварка.