Ник Перумов – У обелиска (страница 74)
– Но я остался жив! Жив, черт вас побери!
– Каким же образом? – холодно спросила Марта.
Ульриха все больше душила обида и ярость. Барон однозначно угадал – эта особа использовала его.
– Два дня назад я поскользнулся на замковой крыше, чуть не упал в колодец, где лежал не разорвавшийся с тридцать девятого года авиаснаряд. Но я успел зацепиться…
– Значит, вы везунчик, господин Ульрих, – презрительно бросила Марта, больше не скрывая своих настоящих чувств.
– Меня вытащил господин Эккехард… Он был чертовски прав насчет вас, панна Марта…
– Как Эккехард?! – Каролина подскочила на месте. – Расскажите, прошу!
Ульрих растерялся. Порыв и тон цыганки пригасили его злость.
– Сказал, что почувствовал неприятности и пошел за мной на крышу. Промедли он секунду, я бы сорвался и упал прямо на снаряд.
– Дайте, пожалуйста, свою руку.
– Да вы в своем уме?!
– Пожалуйста!
Увидев слезы на ее лице, Ульрих окончательно смешался, подал ладонь. Каролина изучила линии. Пораженная и растерянная одновременно, она обернулась к Мартуше.
– Он изменил судьбу. Смерть отодвинута на неопределенный срок…
– Как такое возможно?
– Объясните, что происходит! – Ульриху показалось, что он сходит с ума.
– Расскажи ему, Мартуша, – попросила Каролина.
Полька нахмурилась.
– Нет. Господин Ульрих этого не заслужил. Он теперь считает господина Эккехарда своим другом. Что ж, может быть, вы действительно достойны его дружбы.
– Знаете, что я могу с вами сделать?! – взорвался Ульрих.
– Ничего. Вы слабый. Уходите, пока с вами ничего не сделали.
Унтер-фельдфебель уставился на направленный ему в грудь пистолет. Мартуша держала оружие уверенно в своей небольшой, казалось, такой хрупкой руке. И он попятился, снова ощущая себя безвольным, ни на что не способным ученым, полуслепым слизняком.
Первым его порывом было пойти и рассказать все барону. Но Ульрих решил, что тот снова начнет относиться к искусствоведу с презрением. За три дня, проведенных в замке польских королей, они удивительно сработались. Команда Ульриха осматривала зал за залом, выстукивая в стенах пустоты, разглядывала под лупой подозрительные трещины на стенах, дощечки и узор сохранившегося местами паркета. После них следовали люди штурмбаннфюрера, мрачные и молчаливые. Высверливали в стенах дыры и к вечеру пачкались в штукатурной и кирпичной пыли, как пекари – в муке. Но каждое утро они приходили чистые и опрятные. Фон Книгге они боялись и беспрекословно слушались, как натасканные собаки. В перерывах и при осмотрах залов Ульрих рассказывал Эккехарду, как тут все было в тридцать девятом году. Он помнил и без своей папки все произведения искусства, увезенные отсюда. У каждого из них была история. Ульриху казалось, что штурмбаннфюреру интересно слушать – он был внимателен, задавал вопросы. Но все кончилось на следующий день – первого августа.
6. Падение
Сон не шел. Каролина перевернулась на спину, посмотрела в потолок. В маленькой тесной квартире Петра, где теперь она жила с Мартушей, постоянно пахло сыростью из подвала. Запах сырости смешивался с мучным, порождая новый – затхлый, заплесневелый. Каролине почему-то казалось, что так должно пахнуть в старых темницах. Но, кроме запаха, ее мучили мысли. Она подавляла их, пыталась выкинуть из головы. Но они вновь и вновь навязчиво возвращались, без конца прокручиваясь, как старая, исцарапанная пластинка в патефоне. Пока не извели ее вконец. Мартуша и Петр три часа как были в штабе ополчения, и никто не мог помешать ей. Выскользнув из постели, цыганка быстро оделась и вышла на улицу. Летняя ночь в приглушенном свете фонарей пахла прохладой и свежестью Вислы. Скользя вдоль стен, в их спасительной тени, цыганка добралась до ресторана Мартуши. Осторожно заглянула в окна кухни. Поваров и прочую прислугу действительно освободили, как сообщил накануне Петр, и они продолжили работать, но теперь уже под управлением человека Карла и конвоем из двух солдат. Каролина поняла, что не ошиблась, придя сюда, – немцы, привыкшие к хорошей еде, по-прежнему продолжали обедать и ужинать в ресторане. Эккехард вышел одним из последних. Попрощался с Ульрихом и направился к себе. Каролина серой тенью последовала за ним. Он прошел по Пивной улице, свернул налево на улицу Широкий Дунай. На ней он вдруг пропал в темноте метрах в двадцати от цыганки. Каролина остановилась. Она не знала, что делать – следовать дальше за ним или попробовать выследить в следующий раз.
– Ты тоже соскучилась по мне, Каролина? – спросил Экке прямо за ее спиной.
Развернул к себе резким движением и потащил в подъезд, около которого она остановилась. Провел за мгновенье по неосвещенной лестнице, толкнул в темноту. За их спинами хлопнула дверь.
– Роттер, Шварцер, у нас гостья! – сказал Эккехард.
По всей комнате стали зажигаться огоньки. Два темных лохматых комка скакали между свечами, расставленными по всей комнате, зажигали фитили. Кисточки их хвостов были объяты красноватым пламенем.
– Ты! – Один из них застыл на каминной полке и ткнул в Каролину крошечным когтистым пальцем. – Ты меня чуть в нокаут не отправила!
– Роттер, не рассказывай сказок. – Эсэсовец опустился на софу, откинулся на спинку, ослабил и снял галстук, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке. – Лучше налей ей чего-нибудь, чтобы трястись перестала. И мне заодно.
Черт что-то недовольно забурчал под нос, но под взглядом Эккехарда мигом притащил два стакана, которые размером были едва ли не больше его самого. Один он протянул Каролине, другой, сиганув с каминной полки на софу, передал Эккехарду. Цыганка сделал осторожный глоток, закашлялась от шнапса. Эсэсовец выпил свой как воду, но легче ему, похоже, не стало.
– Хозяин, – с неодобрением заметил второй черт, прыгнув на софу. Плюнул на пальцы, загасил пламя на своем хвосте, на хвосте брата, встревоженно потянул носом. – Ты, хозяин, и так уже лишнего выпил.
– Сегодня можно. Завтра начнется ад.
Каролина встретилась с его взглядом и похолодела.
– Что начнется завтра? – спросила она и не узнала своего голоса.
– Тебе известно.
Каролину охватило смятение. Он или действительно был в курсе готовящегося восстания, или опять запутывал ее, чтобы она сама все выложила.
– Да, я знаю о восстании, – заговорил Эккехард. – В штаб уже целый месяц поступают донесения о том, что происходит в подполье.
Каролина попятилась к двери. Первая мысль была бежать, предупредить Мартушу. Но цыганку остановил холодный, уверенный голос фон Книгге.
– Ты ничего не изменишь. Они все обречены.
– Я не верю тебе…
– Я вижу гораздо глубже, чем ты себе можешь представить. Вижу судьбу этого города. Всего города… Так зачем ты следила за мной?
Каролина растерянно молчала, пытаясь вспомнить. Решительность вдруг испарилась. Цыганка прислонилась к стене, по щекам побежали слезы. Черти переглянулись, неодобрительно покачали головами.
– Ты оплакиваешь тех, кто еще жив, – заметил Эккехард.
– Люди Мартуши видели, что табор увезли в грузовике по твоему приказу. Судя по всему, в место, где очень быстро умирают.
– У нас был договор, Каролина: ты отдаешь мне ключ – твой табор остается жив. Я готов сдержать свое обещание… Дело за тобой.
В темных широко распахнувшихся глазах цыганки заплескались отражения сотен свечей.
– Где они? – выдавила она из себя.
– Не в Аушвице. В одном из подвалов в Варшаве. Их стерегут мои люди. Если ты отдашь ключ, их точно так же погрузят в грузовик, вывезут за город и отпустят. Поверь, в моей власти провернуть и не такое. Соглашайся – и спасешь хоть кого-то… У нас есть несколько часов. Но в замке нам лучше быть к концу ночи.
Он подошел к ней, вытер пальцем слезинки со щек, приподнял ей подбородок, прижался к соленым губам. Она сдалась с тихим стоном, не понимая, почему, ненавидя его, хочет быть вместе с ним.
Свечи почти догорели. Каролина осторожно приподнялась на постели, огляделась. Потом дотянулась до одной из маленьких свечек, склонилась над Эккехардом. Сдерживая от волнения дыхание, взяла его руку, перевернула. Но он сжал пальцы, прежде чем она успела что-либо разглядеть на ладони. Из задрожавших рук выпала свечка, пролив ему на грудь несколько капель расплавленного воска. Но Эккехард даже не вздрогнул, посмотрел в ее испуганные глаза.
– Прямо Амур и Психея, – гнусавыми голосками заметили черти.
Оба теперь сидели на каминной полке и болтали ножками, стуча копытцами по мрамору.
– Тебе так любопытно? – спросил Эккехард спокойно. – Не показываю не потому, что это секрет. Это испугает тебя.
– Ты меня уже так напугал, что хуже быть не может, – отозвалась Каролина.
– Может.
Он приподнялся, его рука скользнула по ее волосам, по спине, притягивая к себе.
– Экке… – Каролина закрыла глаза, когда он поцеловал ей шею, плечо. – Покажи мне, пожалуйста!
– Не надо, хозяин! Она сбежит от тебя еще быстрее, чем в прошлый раз.
Взгляд Эккехарда упал на неснятые с руки часы. Он отстранился.
– Потом. В замке. Вставай и одевайся. Нам пора идти.
Они прошли по Пивной улице, не встретив ни одного патруля. У ворот замка была выставлена охрана. Но они беспрепятственно ступили внутрь. Каролина решила, что Эккехард снова сделал их невидимыми.
Ночью пустые огромные залы сделались совсем жуткими. Свет фонаря, который фон Книгге взял в караульном помещении, высвечивал голые стены, часто черные от пожара, делал едва отступившую тьму еще более мрачной, давящей. Каролина шла по залам и не узнавала ничего. Она вдруг остановилась в отчаянии, сжала руки.