Ник Перумов – У обелиска (страница 42)

Зойка удивилась, когда заметила сестру, выходящую из подъезда с портфелем, полным бумаг настолько, что не застегивался замочек. Нона несла его под мышкой.

– Новую работу дал Леонид Яковлевич, – улыбнулась Нона вымученно. – До завтра надо посмотреть. Видно, чтоб спалось крепче.

– Вот ведь! – рассердилась Зойка. – А какой приличный показался товарищ.

Ноне досадно стало, что она невольно заставила сестру думать о Крапкине плохо, и она бросилась уверять, что та все не так поняла и что Леонид Яковлевич такой замечательный человек, что лучше него…

По ухмыляющемуся лицу Зойки она поняла, что переборщила с похвалами и теперь ироничных уколов сестры по поводу ее не совсем служебных отношений с Крапкиным не избежать.

– Но если работы много… – спохватилась Зойка, – так с Ольгой я сама позанимаюсь. Ты сразу садись, чтобы хоть к утру управиться и поспать часок…

Смалодушничать и отложить разговор с девочкой было так заманчиво, что Нона едва не согласилась, но взяла себя в руки и отрицательно покачала головой.

Оля предложение тетки приняла кротко, послушно села, положив на колени грифельную доску. Нона села рядом, написала несколько примеров и принялась объяснять алгоритмы решения. Оля слушала внимательно, но решала так, словно нарочно пыталась рассердить Нону – цифры лезли у нее вкривь и вкось, переменные исчезали как по волшебству, знаки невзначай менялись, а минус легко становился продолжением черты между числителем и знаменателем. Нона принялась объяснять еще раз и едва не замолчала, когда Оля, стерев с доски числа, написала мелким аккуратным почерком: «Вы хотите поговорить. Скажите, чтобы я сама решала, а потом вопросы думайте. Я буду писать, а мама подумает, что это я так примеры решаю».

– Умница, – сказала Нона, и вышло очень искренне. Предложение девочки было логичным, а Нона считала логику основой порядка и покоя. – А теперь реши сама вот эти примеры.

Она написала на доске несколько уравнений, стараясь писать как можно убористей, чтобы осталось место для ответов, а потом подумала, стараясь проговаривать про себя каждое слово: «Мать не знает, что ты мысли читаешь? Почему?»

«Она и так за меня боится. Я же потенциальный шпион, агент врага, – Оля подчеркнула последние слова двумя жирными чертами. – Если майор узнает, что я мысли читаю, плохо будет. Я читала – правда, плохо».

– Да, так, – проговорила Нона, словно подбадривала племянницу за хорошо решенное уравнение. – Только вот здесь внимательнее.

Оля стерла написанное и принялась строчить снова:

«Она боится, что я узнаю, что немка, и мне больно станет. А я знаю. Только она моя мама, а где я родилась, дело прошлое. Вы ее любите. И я ее люблю. Если вы захотите ей плохое сделать или нас разлучить…»

Оля оборвала фразу и многозначительно посмотрела на тетку.

«А ты не думала, что ей без тебя лучше?» – подумала Нона, с удовлетворением заметив, как мелькнула во взгляде девочки настоящая искренняя боль, но Оля быстро справилась с собой и, старательно выводя слова, начертила:

«Земля и сила исконная знают, что кому лучше. Я маг, я знаю».

– Ну, как дела у вас? – спросила, подходя, Зойка.

Нона даже сморгнула изумленно, когда на доске вместо слов обнаружились ровненькие столбики цифр, идеально решенные уравнения.

– Старается, – выдавила из себя Нона. – Умница.

Оля просияла.

– А теперь и правда нужно мне за цифры сесть. Но мешать вам не хочу. Час поздний, все по комнатам уже, так что я на кухне посижу, вчитаюсь. Как ложиться станете, позовите.

Она не успела выйти. В дверь тихо постучали, заглянула Алевтина:

– Там майор ваш, Зойка. Нервничает очень, спрашивает, не спите ли.

– А что сам не вошел?

– Говорит, топать сапогами по чистому не хочет, – с каким-то странным выражением сказала Алевтина. – Просил срочно.

Зойка выскочила в коридор, набрасывая шаль. «Ох ты ж, матушки! – воскликнула тихо. – Это что ж у вас? Как?» – и крикнула громче: «Оля, скорее!»

Когда Нянька и Нона выбежали следом за девочкой, в коридоре уже не было никого. Только темные следы там, где стоял, дожидаясь, странный майор.

Нянька, бранясь, пошла за тряпкой. Пожалев старушку, Нона забрала у нее ведро и отправила всех по комнатам, пообещав, что уберет сама. Внизу под окнами, взвизгнув шинами, на полной скорости вылетел из двора военный фургон.

Даже при свете тусклой лампочки было видно, что с сапог военмага капала на пол не грязная вода, а что-то более густое, вязкое. Нона потрогала капли пальцами, понюхала, ощутила едва уловимый запах железа. Она тщательно оттерла с пола кровь и долго полоскала тряпку, меняя воду в ведре, а потом терла жесткой мочалкой руки, словно пытаясь выполоскать и смыть страх, который, казалось, въелся в руки и ядом поднимался от пальцев к плечам, заставляя дрожать, как от холода.

Дрожь не отпускала ее до утра. Цифры в бумагах, что дал Крапкин, плыли перед глазами, их заслоняло видение окровавленных сапог майора-колдуна. Отказавшись от завтрака, Нона устроилась у окна, наблюдая за въездом во двор. Отчего-то с каждой минутой крепла уверенность, что Зойка не вернется.

Но она вернулась – бледная, встревоженная, усталая, и все же живая и невредимая. Как и раньше, молодой незнакомый лейтенант внес Олю, уложил на постель и тотчас уехал, предоставив Зойке ухаживать за дочерью.

– У него с сапог кровью в коридоре накапало, – тихо произнесла Нона, когда сестра отошла от кровати, проверив все ремни и амулеты, а Нянька отправилась в магазин, купить «Олюшке» чего-нибудь «побаловаться» после тяжелой работы.

– Ты в институт не опоздаешь? А то мы явились, задержали тебя, – попыталась перевести тему Зойка. Подхватила узелок и направилась в ванную. Только теперь Нона заметила, что одета сестра странно – в новенькую гимнастерку, но размера на три больше, чем нужно, даже манжеты завернуты; галифе вроде бы впору, ношеные, но колени потерты на ладонь выше Зойкиных. «Уезжала-то Зойка в штатском», – припомнила Нона.

Вопреки бившему тревогу внутреннему голосу, она вошла в ванную вслед за сестрой. Зойка спрятала узелок за спину.

– У тебя там что?

– Оле плохо стало в госпитале. Вырвало ее прямо мне на платье, вот и переоделась во что пришлось. Дай, застираю, – Зойка попыталась вытолкать Нону за дверь ванной, но та нырнула сестре под руку и выхватила узелок. И развязывать не пришлось – пятна крови на узелке расплывались все шире.

Нона кинула его в ванную, торопливо вымыла руки и бросилась ощупывать сестру.

– Где?

– Да что где-то?! – рассердилась Зойка, отталкивая ее руки.

– Мучили они тебя? Пытали? – Перед глазами Ноны все поплыло, сдерживаемый много часов страх вырвался, захлестнув ее волной паники. – Это из-за Оли? – тараторила она, продолжая шарить руками по плечам сестры. – Зойка, брось ты ее, отправь куда-нибудь, в интернат, пусть маги за ней смотрят. Ведь ты не виновата ни в чем! Я и бобылихой проживу, мне не страшно, будем с тобой вдвоем. Все лучше, чем так мучиться…

Несколько мгновений Зойка стояла словно окаменелая, а потом размахнулась и со всей силы ударила сестру по щеке. Нона отшатнулась, но замолчать уже не могла:

– Не виновата ты в том, что это «слово Материнское» тебя выбрало. А я по глазам вижу, сколько ты уже из-за нее вынесла…

– Да нет на мне ничего. Ни одной царапины. Чужая это кровь, чужая! – крикнула Зойка сердито.

– Знаю я магов, они потом все замажут, заколдуют… – Нона ткнула в лицо Зойке руку, где не было и следа от заговоренного Крапкиным ожога. – Будь это чужая кровь, стала бы ты от меня прятать?

– Стала бы, – строго ответила Зойка. – Думаешь, отчего я, когда вы с няней Катей про фронт меня спрашиваете, рассказываю только веселое и хорошее? Именно это и делаю, Нонча, чужую кровь прячу, которой я реки видела. Думаешь, это кровь?

Повернулась к ванной, налила воды в таз, развязала узелок и вытряхнула платье в воду.

– Как-то раз везла полковника нашего, Романа Ивановича. – Зойка взяла деревянные щипцы и расправила платье в тазу. Вода тотчас стала бурой, по поверхности поплыли какие-то серые пятна. – Смотрим, у дороги «летучка» – девчонка-военфельдшер лежит раненая, шофера убило. Я под брезент, в кузов гляжу – там соломки чуток, семеро бойцов без сознания. Товарищ полковник говорит, давай в санбат, в соседнем селе стоит. Я в «летучку» – и повезла. Ухаб на ухабе, слышно, как ребят раненых в кузове подбрасывает и об пол грохает. А на них живого места нет. В санбате стали доставать, а из кузова кровь как вода льет, хоть ведро ставь.

– Выжили они? – стыдясь своей истерики, спросила Нона, подходя к сестре. Зойка не смотрела на нее – только переворачивала щипцами платье, наблюдая, как светлеет вода. Очень осторожно, чтобы не коснуться рукой поверхности воды, не плеснуть на себя или Нону. «Конечно, столько крови видеть – захочешь ли снова к ней прикоснуться сейчас, когда уж война кончилась и ты дома?» – оправдала странную брезгливость сестры Нона.

– Откуда я знаю, Нонча. Я выгрузила и назад рванула. «Летучку» санбату оставила, велосипед взяла у почтальонши деревенской – и обратного ходу. У меня посреди поля товарищ полковник на мертвеце сидит. Думала, все седло сотру, галифе-то в крови, засохло, как корка, но и километра не проехала – моя машина навстречу: полковник шофера похоронил и за мной едет… А еще в другой раз…