Ник Перумов – У обелиска (страница 41)
Наконец, упорство Зойки было вознаграждено. Ей все больше стали давать работу, которую она делала неизменно хорошо. Руки у Зойки были сильные и ловкие, белье она простирывала тщательно, штопала и шила аккуратно.
Дома все собирались только поздним вечером. Пока Оля делала уроки, мать сидела подле нее, сложив на коленях сбитые до красноты руки и прикрыв глаза. Нянька, устав бубнить, поочередно стояла над душой то у девочки, то у Ноны, покуда они обе не складывали бумаги и ручки в стол. Тогда Оля садилась против матери, держа книгу, чтобы той было хорошо видно, и Зойка начинала читать.
Читала Зойка чудо как хорошо, даже лучше, чем настоящие актрисы. Иногда вечерами Волковы всей семьей ходили на третий этаж к Эльвире Карповне, акушерке из второго роддома, слушать постановки по радио, и каждый раз Нянька всплескивала руками и повторяла: «Ну отчего тебе, Зоя, в актрисы не пойти? Стали бы мы тебя по радио слушать».
– Да, читает ваша Зойка – заслушаешься. Одну санитарку из нашего роддома в госпиталь магов-ветеранов войны перевели, так она иногда к нам забегает, проведать, – как-то шепотом сообщила Эльвира Карповна Няньке. – Она говорит, едва не молятся там все на ваших девчонок. Оленька с одра смертного поднимает, а пока она лечит – Зоя Васильевна в большой палате книги раненым читает. Так кто сам идти не может – сестер и санитарок загоняют: «Вези скорей товарища Волкову слушать».
В тот день Нянька, раскрасневшись от гордости, за ужином подкладывала то Ольге, то Зойке кусочки получше, так что Ноне даже совестно стало за такое ее поведение. Долго ли девчонку разбаловать. Разве кто другой на ее месте, будь он магом-лекарем, не сделал бы того же?
«А ты бы сделала? – пристыдил Нону внутренний голос. – Согласилась бы ты за добрую молву, за спасибо людское по шесть-семь раз подряд умирать?»
«А кофе, сахар, масло… Деньги, наконец… Комнату вон им обещали», – не сдавалась собственной совести Нона, с досадой понимая, что поднимается в душе что-то вроде зависти.
«Да хоть бы этот кофе тебе мешками носили, – ответил в душе усталый голос совести. – Разве ж такое, через что Ольга по своей воле проходит, живому человеку – ребенку – пожелаешь?! Ты Антона потеряла – как сердце вынули, так ведь не знаешь даже, как умер он. А она о стольких душах плачет, последний миг их проживая, как свой. Может, потому и молчит, что, если высказать такое – у всякого, кто послушает, сердце разорвется».
– Да что я, в самом деле, – рассердилась на себя Нона, невольно проговорив фразу вслух.
– Что? – встрепенулись все за столом. Только Оля опустила глаза, отчего Ноне стало еще гаже на душе. Прочла все-таки ее мысли племянница и сидит так, словно и жалко ей тетку, и стыдно за нее.
«Не смеешь ты, сопля, меня осуждать», – подумала Нона, заставив мысли не мелькнуть в голове, а прозвучать отчетливо и ясно, чтобы племянница прочла.
Оля подняла глаза, без улыбки покачала головой. Приложила кулачок к сердцу.
«Паршивка немецкая». – Мысль мелькнула так быстро, что Нона спохватилась слишком поздно. Быстро глянула на Олю – серые глаза девочки глядели со стариковской усталостью.
«Ты что же, помнишь все? Знаешь, кто ты?» – мысленно спросила Нона. Оля кивнула.
– Отнести кое-что мне надо. Недалеко тут. Забыла совсем, – схватив из ящика первые попавшиеся листы, Нона сунула в портфель, набросила на плечи длинную шаль.
– Я с тобой, – поднялась Зойка. – Пройдусь, покурю. Да и как-то тревожно сегодня, не хочу тебя одну по темну отпускать.
Не зная, как отделаться от сестры, Нона бормотала что-то о том, что уж «не маленькая», но Зойка набросила кофту и встала в дверях, поторапливая.
– Давай уже. Если свидание у тебя – сдам с рук на руки, погляжу, что за купец, и домой, а если по работе…
Она не договорила, прыснула со смеху, взглянув на выражение лица Няньки.
– Да что ты, нянь Кать, что ты? Не отдам я ее первому встречному проходимцу. Паспорт спрошу, проэкзаменую…
– Коллега мой от нас недалеко живет, маг. Я ему срочные расчеты обещала и совсем забыла, а ты цирк устраиваешь.
Зойка извинилась, но все равно явно не собиралась отстать, вышла следом на улицу.
Шли молча, думая каждая о своем. Зойка явно хотела о чем-то поговорить, Нона обдумывала то, что узнала.
– Ты не сердись на Олю, – заговорила Зойка, катая в пальцах папиросу. – Я видела, как она на тебя глядела. Это все она тебе простить не хочет, что нянька Катя, а не ты нас жить оставила. Бережет меня очень, от всех готова защищать, хоть и говорю ей каждый день, что уж от кого-кого, а от вас зла ждать – глупо. Ревнует она, Нонча, вот рожицы и строит. Думает, прошлое меня у нее отобрать может. Словно здесь, со своей семьей, я о ней забыть могу. Все понять не хочет, глупая, что вы теперь и ее семья. Привыкла вдвоем со мной по машинам да госпиталям.
– А может, она вспомнила что? – осторожно спросила Нона, стараясь уловить малейшие перемены в лице сестры, но Зойка не встревожилась. Покачала головой:
– Я ж ее мать, Нонча, мы магией связаны. Она заплачет – я тут же чувствую. Думаешь, пропустила бы я, если б моя девочка хоть крупицу своего прошлого вспомнила?
– Может, мысли чьи прочла. Хоть той же Алевтины…
Зойка расхохоталась.
– Придумаешь ты тоже… – Она отступила в сторону, преградив дорогу какому-то моряку, попросила огня, закурила, все еще морщась от смеха. – Может, твои маги в институте и читают мысли, а Ольга моя – простая лекарка… Ну, может, и не совсем простая, иначе не вызывали бы нас так часто. Но насчет прочего – это ты брось. Не знаешь ты ее еще, вот и лезет в голову всякая глупость.
«Это ты, выходит, не знаешь своей Оли», – подумала Нона, глядя на сестру с жалостью.
– Вот что, – сказала она, помолчав с минуту. – Думаю, попробую я с ней подружиться. Кое в чем ты права, не могу я пока принять Олю так, как приняла бы родную твою дочку – слишком много в ней странного, чуждого, волшебного, слишком много она видела и узнала для своих лет. Да и привыкнуть к тому, что у моей маленькой девочки своя маленькая девочка теперь есть, не так просто оказалось.
Нона потянула к себе сестру за руку, поцеловала в висок. Еще несколько минут назад она готова была бежать от колдуньи Оли, но сейчас, глядя на Зойку, такую наивную, маленькую – хоть бы и с войной за плечами, – поняла, что не даст сестру в обиду. Пусть читает малявка теткины мысли, пусть в жабу превратит, пусть убьет, если сумеет, – но мучить Зойку Нона не позволит. Если для того, чтобы уберечь сестру от коварной падчерицы, придется глаз с девчонки не спускать, пусть так.
– Кажется, математика у нее со скрипом идет? – стараясь придать голосу беззаботность, спросила Нона. – Вот я и позанимаюсь с ней.
Заметив, какой надеждой наполнился от этих слов взгляд сестры, она едва не разревелась: бедная наивная Зойка, за что ей такое?!
– Решено. Докуривай – и пойдем домой. Оля, наверное, как раз села за уроки…
– Все-таки не просто коллега… – заметила Зойка словно между прочим. – Выбежала быстро, а теперь домой меня уводишь. Не хочешь, чтобы я с тобой к магу зашла. А может, думаешь, допуска у меня нет нужного. Так насчет этого не переживай – допуск знатный, на зависть твоим магам, да и подниматься я не стану. Подожду у подъезда, выкурю еще одну-две. При Оле стараюсь не курить, а привычку фронтовую трудно вывести – привязчивая, как вошь. Так что показывай, где живет твой маг. Найду во дворе лавочку поудобнее. Обратно пойдешь – крикнешь.
Нона, использовавшая поздний визит по работе как предлог вырваться из-под прицела внимательного взгляда племянницы, с облегчением вздохнула. Реши Зойка посмотреть на мага, и пришлось бы признаться, что у нее нет ни нужных бумаг, ни повода заходить к Крапкину. В лучшем случае Зойка заподозрила бы романтический интерес и принялась изводить насмешками. В худшем… Нет, делиться с сестрой подозрениями Нона готова не была. Слишком зыбкой и неверной была почва, по которой ей приходилось сейчас двигаться.
С облегчением поняв, что даже к подъезду Зойка с ней подходить не намерена, Нона быстро и уверенно зашагала в нужную сторону, решив, что постоит минут пятнадцать-двадцать на лестничной площадке, а потом спустится и позовет сестру домой.
Они вошли во двор. Зойка бросила окурок в урну, оглядывая скамейки в скверике.
– Нона Васильевна, доброго вечера, – произнес из сумерек знакомый голос. – Судя по портфелю, вы ко мне. Не представите меня вашей дуэнье?
Подошедший Крапкин с добрым лукавством подмигнул Зойке.
– Моя сестра, Зоя.
– Очень приятно, Зоя Васильевна. Наслышан. Подниметесь? Царского стола не обещаю, но у меня имеется хороший чай и очень недурное печенье, а также пирожки из столовой института – взял на обед и забыл скушать. Не бог весть что, конечно, но, как говорится, чем богаты…
– Не переживайте за меня, – отмахнулась Зойка. – Я тут пока погуляю. Люблю звезды в августе.
Нона обреченно двинулась к подъезду вслед за профессором.
– А я, признаться, как раз думал о вас, Нона Васильевна, – проговорил Леонид Яковлевич, едва они преодолели первый пролет лестницы. – Мысль, что вы подсказали мне в прошлый раз, это… очень серьезную ошибку я едва не совершил, товарищ Волкова, и вы меня от нее спасли. Вы указали – спасибо вашему другу-военмагу – на момент, который я, глупец, ранее совершенно упустил из виду. Но об этом мы поговорим с вами на работе, здесь… не место. Да и времени для того, чтобы рассказать, что я узнал, нужно прилично. Замерзнет ваша дуэнья в сквере. Я просто дам вам кое-какие данные, а вы дома посмотрите и решите, прав ли я или это со мной шутят случай и ее величество статистика…