Ник Перумов – Смута. Том 2 (страница 32)
– Знакомца встретили, господин вольноопределяющийся, – в тон ответил Фёдор. – Вы ступайте, ступайте, вот комиссара не упустите, а с этим пленным мы сами разберёмся.
Они вчетвером обступили Шубникова. Тот стоял бледный, но злой, глаз не опускал, смотрел прямо. При виде Воротникова губы его скривились:
– Надо же… в такую орясину, да ни разу и не попали за всю войну…
– Не отлита ещё пуля моя, – ответил Севка обядовой фразой. Он хотел сказать что-то ещё, но тут подошёл Две Мишени, мрачно посмотрел на пленных. Глаза его сузились – Шубникова он, конечно же, тоже узнал сразу, но ничего не сказал, только отвернулся молча.
Комиссар со звездой на рукаве глядел затравленным зверем. Две Мишени и его проигнорировал, обратившись к третьему пленному, в солдатской форме, уже немолодому:
– Ну, рассказывай, братец. Какой дивизии, какого полка, кто командиры?..
Водитель – явно старый кадровик, сверхсрочник – мигом вспомнил соответствующее обращение:
– Я, вашбродь, тут случайно. Нас Троцкий расстрелять грозился, всю автоброневую роту, коль воевать откажемся…
– Врёшь, трус! – зарычал на солдата комиссар. – Вы все добровольно пошли! Все как один!
– Это неважно, – оборвал его Аристов и для верности сунул комиссару под нос ещё неостывший «маузер». – В лагере для военнопленных будете разбираться. Что за части тут были, кто командовал?
– Да каких тут частей только не было… считай, все дивизии перемешались, когда утекали, кто смог. А за старшого Егоров тут был, – с готовностью сказал механик. – Егоров Павел Васильевич. Они со штабом утекли, в тех двух броневиках были.
– Эка жалость… ну, ничего, с этими, что остались, разберёмся. А ты, солдат, коль тебя силком на фронт отправили, посиди, подумай – глядишь, и надумаешь к законному государю в Добровольческую армию записаться. Жалованье у нас регулярно платят, а купюры на золотые империалы по-прежнему поменять можно. И в механиках у нас недостача. Фельдфебелем станешь!
– Хреново ж дело твоё, контра, коль пленного империалами соблазнять приходится, – прошипел сквозь зубы комиссар. – У нас-то за идею дерутся!
– Драться за идею – это хорошо, – невозмутимо сказал Аристов. – Но голодный солдат воевать не сможет вообще. Так, с вами, комиссар, мы разберёмся после. А вот с вами… – он обернулся к Шубникову, – с вами у нас особый разговор выйдет.
– Не сомневаюсь, Аристов, – Шубников сглотнул, но гордого вида не утратил. – Что, расстрелять велишь своим головорезам?
– Если я приму решение, что кто-то заслуживает расстрела, то приведу приговор в исполнение сам, – ровно сказал Две Мишени. – Нечего ребятам о вас руки марать. Ну, отвечайте, Иван Михайлович, как вы дошли до жизни такой. Облегчите душу. Так сказать, напоследок. Исповедуйтесь, хотя я и не лицо духовного звания.
И было в голосе Константина Сергеевича Аристова нечто такое, что лицо Шубникова мгновенно залила та самая «смертельная бледность».
– Отвечайте, как вы, офицер и дворянин, из столбовых, как я понимаю, стали служить даже не Временному собранию, нет! – те-то хотя бы были гласными Государственной Думы, легитимного парламента нашего, – но красным, которые, как ни посмотри, есть просто узурпаторы? Или вы тоже внезапно прониклись марксовыми идеалами борьбы за счастье трудового народа?
– Мы об этом станем толковать на улице? У полковника Аристова нет более важных дел?
– Вы правы, Иван Михайлович. Дел у меня действительно много. Сева! Будь так добр, братец, отыщи надёжное место, куда товарища красного комбрига пока что спрячем. Хотя… нам в Купянске задерживаться резона нет, имей в виду.
Воротников быстро кивнул и безо всяких церемоний потащил слабо упиравшегося Шубникова куда-то прочь.
– Как бы не прикончил Сева его, по старой-то памяти! – встревожился Петя Ниткин.
– Не прикончит. Всеволод наш буен, только когда знает, что можно, – усмехнулся Две Мишени. – Так, комиссара – к пленным, а ты, братец… – полковник повернулся к водителю.
– А чего думать, вашбродь, – с готовностью ответил тот. – Я тут постоял, покумекал, покуда вы здесь балакали. Не надо меня в лагерь, ваше высокоблагородие, господин полковник! Готов служить. Вот только на чём? Броневик-то мой того, покорёжен!
– Как звать тебя, солдат?
– Пахом, ваше высокоблагородие, Пахом, Смирнов сын.
Две Мишени что-то быстро написал в полевом блокноте, вырвал листок, протянул механику.
– Вот, держи, фельдфебель Пахом Смирнов. Собери своё и ступай на станцию. Там головным бронепоезд, «Единая Россiя». Старшего на нём найдёшь, штабс-капитана Котляревского. Ему записку мою отдашь, он тебе место определит. А насчёт броневика не печалься, новый отыщем. Ну, ступай, братец. И вот тебе, чтобы было на что махорки прикупить. – Аристов полез в карман, вытащил несколько банкнот, протянул солдату; и, пока тот глазел на деньги, сверху приложил золотой кругляш государева империала.
– Чтобы не думал, что врёт тебе полковник этот, – усмехнулся на прощание.
– Премного благодарен, ваше высокоблагородие!.. А комиссара этого вы… того, к стенке поставьте. Много народу он смутил.
– Разберёмся, – чуть холоднее сказал Аристов. – Не стоит расстрельными приговорами этак легко разбрасываться, братец.
– Виноват, вашбродь! Это я так… с переполоха…
– Ступай, ступай, братец. Да Котляревского найди, не мешкай. Мы тут не задержимся.
Пленных в Купянске взяли много. И, наверное, впервые за всю войну немало красноармейцев сдались сами, как-то буднично и без особых переживаний. Кричали из окон – эй, вашбродь, не стреляйте! Мы выходим! Штыки в землю!
Их разоружали, однако многих, особенно мобилизованных крестьян, попросту отпускали на все четыре стороны. Задерживали рабочих, само собой – балтийских матросов. С востока подходили новые части добровольцев, а Две Мишени, дождавшись, когда бронепоезда наберут воду и загрузятся углём, приказал выступать.
От Купянска до Харькова чуть больше сотни вёрст по железной дороге; александровцы готовились к очередному рывку.
Подошедший «номерной» полк 3-й пехотной дивизии добровольцев принял Купянск и несколько тысяч пленных, александровцы шли дальше.
«Единая Россiя» уже была готова, когда Фёдор, вися на подножке перед самым закрытием броневой двери, вдруг заметил у самого вокзала какую-то суматоху.
– Да куда прёшь, баба глупая?!
– Куда надо, туда и пру! А ну, лапы убрал свои!..
В окружении нескольких солдат 3-й дивизии скандалила, размахивая руками, какая-то женщина в простой крестьянской одежде, в тёмном платке, ни дать ни взять – богомолка из недалёкой Святогорской лавры.
Фёдор вгляделся – да так и обмер, узнавая.
– Матрёна!!!
Баба в тёмном платке подняла голову:
– Федя! Ой, простите…
Но Федя Солонов уже крикнул в глубь штабного броневагона: «Стоп, машина!» – и соскочил наземь.
– Пропустите её! Пропустите! Я её знаю!
Прапорщик-александровец с полковым знаком на груди – солдаты и впрямь расступились.
– Вот, вашбродь, рвётся, ну чисто оглашенная!
– Всё в порядке, молодец, хвалю за бдительность! Матрёна Ильинична, скорее сюда давайте!..
Матрёна не заставила просить себя дважды.
Дверь захлопнулась, вкусно чмокнул хорошо смазанный замок.
– Ох, Феденька!.. То есть, простите, господин прапорщик! – расчувствовавшаяся Матрёна по-матерински обняла Федю, прижала к себе. – Ох, велик же Господь над нами в милости своей! Сподобил-таки!..
– Да что же, что ж случилось, Матрёна Ильинична? Откуда вы здесь?
– Долго рассказывать, Феденька. Веди-ка ты меня к барину, к самому Костянтину Сергеевичу! Он же тут где-то, неподалёку?
– Конечно, он же полком нашим командует! Сейчас проведу. Но как же…
– Ох, Федя! И сказать не могу, и не сказать тоже. Беда с барышней моей, с Ириной Ивановной!..
– Да что же случилось?! Где, как?!. Мы ж про неё ничего и не знали!.. Только что пропала она, у красных оказалась!..
– Потом, Феденька, всё потом! Ох, прости меня, бабу глупую, господин прапорщик, не по вежеству обращаюсь, всё по старой памяти Феденькой кличу, а какой уж вы теперь Феденька!..
– Зовите, Матрена Ильинична, дорогая, как хотите!.. За мной, за мной давайте!..
В центральном салоне штабного вагона на них все так и уставились – господа офицеры, бывшие командиры рот в корпусе, теперь возглавлявшие батальоны Александровского государя Александра Третьего собственного полка.
– Матрёна?! – узнал её полковник Чернявин.
А Две Мишени, едва её завидев, так просто кинулся к ним.
– Что?!.
– В Чека она, – выдохнула Матрёна, глядя прямо в глаза полковнику. – Забрали давеча; я, как прознала, сразу и кинулась… на последнем эшелоне, что с Харькова уходил, сюда… знала, где вы пойдёте!..