Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 50)

Не сегодня-завтра кадетские роты, враз ставшие «офицерскими», отправятся подпирать трещащий по швам фронт. Хотя, собственно говоря, и трещать было нечему. Слабые заслоны добровольцев вели арьергардные бои к югу от Луганска, по широкой дуге, однако найти разрыв в их построениях, вклиниться в брешь, зайти во фланг и тыл не составляло особого труда.

Петя приносил карты, и Фёдор бросил даже и хвататься за голову.

Совершенно непонятно было, кто и как собирается оборонять Донбасс.

На севере красные вплотную подошли к Киеву. Некий Петлюра, объявивший себя «гетманом вольной Украины», попытался сдержать их на рубеже Днепра, но большевики наступали и по правому, и по левому берегам великой реки. В Минске была прочно установлена советская власть, а вот ещё западнее новосозданная польская армия, для которой у западных держав мигом нашлись и оружие, и снаряжение, занимала Брест-Литовск, Вильно, Гродно и дальше по линии на юг вплоть до Владимир-Волынского. Поляки пока бездействовали, укрепляясь на занятых с налёта территориях, и, по слухам, уже отправили к большевикам делегацию для переговоров о границе.

Елисаветинск, Ростов, Таганрог, Новочеркасск, вся Таврида, Кубань и Крым оставались за добровольцами.

Ставка, говорил Петя, непрерывно заседает, но не может решить, что делать. К этому выводу он приходил, потому что ничего и не делалось. Отдельные офицерские отряды и казачьи сотни по собственному почину пытались сдержать наступающих красных, в ещё выходивших газетах распространялись панические слухи.

И только пятого января появился государев Манифест, где объявлялась мобилизация «всех верных присяге» в областях Таврической, Донецкой и во Всевеликом Войске Донском, равно как и на Кубани, и в Крыму. В отличие от прежних, этот был чётким и конкретным. Был назван враг – большевицкий режим, было вновь заявлено, что земля будет передана тем, кто её обрабатывает, что будут сняты все сословные ограничения к образованию, какие ещё оставались.

И только пятого января с вокзалов Приазовья начали уходить эшелоны.

Александровских кадет подняли по тревоге, внезапно, и утром, в стылой тьме, под мелким снежком, они уже грузились в вагоны.

Был среди них и прапорщик Фёдор Солонов. Хотите верьте, хотите нет, но тяжёлая рана его зажила всего за два с небольшим месяца.

Паровоз нёсся через запорашиваемую снегом степь, а Фёдор сидел в теплушке, подле остывающей печки, и вспоминал, как оставлял Елисаветинск в прошлый раз, семь лет назад – с семьёй, в вагоне первого класса, преисполненный надежд, радостный, счастливый…

– Ничего, Фёдор, – к нему подсел Две Мишени. Полковник так и остался со своими молодыми бойцами – остальных офицеров велено было государевым указом оставить «для воспитания новых кадет», ибо славный Александровский корпус ныне считался временно пребывающим в Елисаветинске.

Вторая рота, посаженная обратно за парты, страшно этим обстоятельством возмущалась.

– Мы обязательно победим, – с непреклонной убеждённостью сказал Аристов.

– Не как те?

– Не как, Фёдор. Никаких атак густыми цепями на пулемёты. Нас мало, красных всегда больше будет, в разы. Недостаточно сказать, воюем, мол, не числом, а умением, потому что умение это – откуда взять?

– Но мы же знаем, как не надо, верно?

– Знаем, Федя. Вот почему добровольцы и не рвались грудью останавливать красных. Они бы просто продавили нас массой. Их много, они поверили большевикам, они думают, что им и впрямь будет сейчас и земля, и воля, и заводы рабочим, и прямая народная демократия. Казачков-то красные сагитировали уже. Верховые полки чуть ли не все за ними двинулись. Низовские ещё держатся, но уже заколебались.

– Большевики больше пообещали?

Две Мишени поморщился.

– Да нет. Не больше. Земля-то, она и так у казаков. «Бар» пресловутых на нижнем Дону, считай, что и нет. А какие имеются, немногие, так сами из казаков. Имения не слишком большие.

– Тогда что ж такое им посулили?

Аристов вздохнул. Отвечать ему явно не хотелось – тем более что к разговору стали прислушиваться и другие кадеты первой роты, – но всё-таки он ответил:

– Грабить им разрешили. «Буржуев», «богатеев», тех самых «бар» несчастных, какие сыщутся. На селе, в городах – неважно.

– И казаки повелись? – с ужасом спросил кто-то, кажется, Варлам Сокольский.

– Повелись, не повелись, а только «красные казаки» теперь перед нашим фронтом, – строго сказал полковник. – И они уже не верные слуги престола, а изменники присяге, государю и Отечеству. И поступать с ними надлежит соответственно. А теперь слушайте меня внимательно, господа прапорщики!.. План на завтра будет таков…

Утро шестого января выдалось на славу. Ясное, с лёгким морозцем. Эшелон разгружался на станции, кругом – голая степь, правее, у самого горизонта – террикон. Тянутся вдаль узкие полосы леса, всё, что можно и что нельзя – распахано, стало полями.

Серые шинели, серые папахи – первая рота почти невидима. Она не закапывается в землю, нет, она рассыпается по облетевшим лесополосам, по которым идёт прямая, как стрела, дорога.

Рота невелика. Всего шестьдесят человек, а по штатам военного времени полагалось бы иметь двести тридцать пять. Но зато на эти шестьдесят – дюжина ручных пулемётов, а у остальных – верные «фёдоровки». Приготовлены гранаты, снаряжены запасные магазины, «стрелки-отличники» в последний раз проверили оружие.

Привезший их эшелон загудел, задымил и двинул в обратный путь, даже не переформировываясь.

Время, когда ждёшь, растягивается тягучим киселём. Фёдор Солонов ждал, застыв и даже не ощущая мороза.

Перед отправлением им выдали валенки с галошами. А ещё он надел две пары подаренных великой княжной носков. Она была права – сухие и согретые ноги зимой на фронте – первое дело.

А потом впереди показалась колонна.

Ещё до этого весть принесли разведчики. По рядам первой роты понеслось – идут, идут, идут!

Фёдор лишний раз ощупал снаряженные магазины. Страха не было – вернее, был, но тот, что помогает тебе стать осторожным, хитрым, выносливым, а не заставляет бежать без оглядки, бросая всё на свете.

И точно. Конная колонна красных шла, словно на парад. Под знаменем. Без головного дозора – словно и не на войну.

И, когда она подошла совсем близко, грянули выстрелы, почти в упор.

Фёдор выстрелил в человека на коне, ехавшего рядом со знаменосцем; в добротном полушубке, с деревянной кобурой «маузера» на боку, по виду – явно командир. Всадника смело с седла, опрокинуло на спину, швырнуло под копыта другим лошадям; и после этого Фёдор уже стрелял, как мог быстро, одиночными, почти не целясь, но и почти не промахиваясь.

Угодившие в засаду красные кавалеристы поспешно разворачивали коней, кто-то пытался отстреливаться, но головной эскадрон полёг почти полностью. Следовавшие за ним попытались было развернуться лавой, подались в поля правее и левее от дороги, но на заснеженной земле видны были лучше, чем на ладони. Пулемёты первой роты сбивали всадников, падали несчастные лошади, и очень скоро все конники, кто мог, уже мчались прочь, немилосердно работая нагайками.

Тел на припорошенной земле осталось очень много.

– Доложить о потерях! – гаркнул Две Мишени.

Таковых не оказалось. Никто не был даже ранен.

– Поздравляю с успехом, молодцы!

– Рады стараться! – дружно ответили господа прапорщики, впрочем, чувствовавшие себя пока что прежними кадетами.

Двинулись той же дорогой, какой проскакал совсем недавно самоуверенный неприятель. Конный дозор отправился вперёд, выдвинулись и боковые.

Окрестности Юзовки густонаселены, сёла тут богатые, спрос на провизию всегда был высок; вскоре дорога вывела роту полковника Аристова на сельскую околицу. Дозорные до этого прислали вестового с донесением, что противник тут не задержался, отступил дальше, к городу.

Евдокиевка, ближний пригород Юзовки, имевшая около тысячи жителей, торговлю бакалейными товарами некоей Прасковьи Ивановны Молотковой, мельницу купца Синаревского, а также двух торговцев пивом – Игнатищева и Кузякина, была красными оставлена без боя. Они даже не успели испортить телеграф.

Телеграфист, правда, сбежал, но Две Мишени лишь пожал плечами и сам сел к аппарату.

Вестовые помчались к другим отрядам, прикрывавшим дерзкую роту с флангов.

Отбив телеграмму, Аристов махнул своим:

– Идём, господа прапорщики.

Через селение прошли лихо, строем, отбивая шаг, несмотря на валенки. Народ следил из-за занавесок, но приветствовать добровольцев не спешил.

– Ждут, чья возьмёт, – пожал плечами Две Мишени в ответ на недоумённые вопросы. – Не осуждайте их, господа.

– Но Манифест… – запротестовал было Фёдор, однако Аристов лишь махнул рукой.

– Манифесты манифестами, а жизнь жизнью. Это мы с тобой, Фёдор, готовы по государеву слову в огонь и воду, потому что этим стоит Россия; а народ здешний так рассуждает, что манифесты на булку французскую не намажешь. И спорить с ними затруднительно, я бы сказал.

Оставив позади Евдокиевку, шли маршем дальше. Высланные вперёд дозоры доскакали до самых окраин Юзовки, вернулись поражённые:

– Их нет, никого!

– Как это «нет»? – сердился Две Мишени. – Не могут не быть! Засесть на границе города, занять оборону, подтянуть артиллерию – азбука военного дела!

– Виноват, господин полковник, однако мы проверили целый квартал – пусто! Рабочие с семьями сидят себе, не высовываются. Опросили нескольких – все утверждают, что конники проскакали мимо, дальше к центру Юзовки. Якобы идут на город бесчисленные «беляки», будут рабочих пороть, комиссаров расстреливать.