Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 49)

– Спасибо, Константин Сергеевич. А можно, чтобы Севка Воротников ко мне бы зашёл?

– Всеволод-то? Отчего ж нет, отправлю его сюда тотчас.

– А зачем это тебе, Слон, а? – подозрительно осведомился Севка, сидя на койке рядом с Фёдором.

– Надо, – буркнул Фёдор. И показал Воротникову свой единственный золотой империал, что так и носил в нагрудном кармане – с того самого дня, когда всё началось.

– Ого! – впечатлился Севка. – Ну, видать, и впрямь надо. Рассказывай, Слон, какую гимназисточку закадрил? Да не бойся, отбивать не стану, у меня их не то пять, не то семь, никак не запомню!..

– То-то и оно, Севка, что так до семи считать и не научился…

– А мне зачем? – жизнерадостно заметил Воротников. – И без того справляюсь.

– Ладно, сделаешь или нет?!

– Да сделаю, сделаю, не кипятись только. Но империал мой, договорились?

– Договорились.

Севка не подвёл, видать, очень уж хотелось заполучить золотой, на который можно было неплохо подзакусить в многочисленных трактирах Елисаветинска, а поесть кадет, ныне прапорщик Воротников любил почти так же сильно, как и гимназисток.

В Сочельник к Фёдору пожаловал сам полковник Аристов. Фёдор попытался было вручить ему письмо к великой княжне, однако Две Мишени только покачал головой.

– Сам вручишь, господин прапорщик. Вставай. Зван ты на Рождество к самому государю. Как и аз, грешный.

Земля ушла у Фёдора из-под ног. Господь Вседержитель, ему к государю на званый вечер, а он в таком виде!..

Однако Аристов, как оказалось, подумал и об этом, потому что принёс с собой новый, с иголочки, мундир, новую форму Добровольческой армии, весьма напоминавшую, впрочем, парадную форму александровских кадет: чёрная, с белыми кантами вокруг нагрудных карманов и на планке; к ней очень подошли те самые красно-чёрные погоны с одним серебристым просветом и одной звёздочкой, так и лежавшие у Фёдора без дела. Форма оказалась впору и хорошего качества, просто на удивление.

– Мы захватили склады южных округов, – пояснил Две Мишени. – Ну, пошли, господин прапорщик, негоже опаздывать к государю…

Император Александр Третий занимал большой особняк в самом центре Елисаветинска, дом богатейшего скотопромышленника и хлеботорговца Еникеева. Пока шли, Фёдор весь извёлся: и от ожидания, и от того, что как-то всё-таки неловко – его позвали на Рождество, а друзей, его роту, которая вся Государя освобождала, – нет…

– Не грызи себя, кадет, – по привычке поименовал его Аристов. – Государь с первой ротой уже встречался, пока ты в госпитале отлеживался. Тебе не говорили, чтобы не расстраивать, я с них со всех слово взял. И никто не проговорился!.. Ну да теперь всё по справедливости.

Конвой из лейб-казаков откозырял Аристову как старому знакомому.

Вошли.

Особняк богатого купца сверкал позолотой и лепниной, но видно было, что кричащую роскошь стараются убрать или хотя бы закрыть. Государь не любил зряшный лоск, тем более столь безвкусный.

Ёлка, с грудой цветных пакетов под ней, наряжена была в большой двусветной зале. Разубрана, ждут своего короткого часа свечи, свисают золочёные орехи, поблёскивают большие шары. Аристов улыбнулся, похлопал Фёдора по плечу и каким-то мягким кошачьим движением исчез в боковой двери.

А из двери напротив, в нарушение всех установлений и обычаев, церемоний и правил, стремительно появилась великая княжна Татьяна Николаевна собственной персоной.

Светло-жемчужное платье, сетка из мелкого жемчуга на высокой причёске, бальные перчатки выше локтей и сияющие глаза.

Фёдор замер было, однако вспомнил письмо о том, что в присутствии великой княжны все «цепенеют». Цепенеть он, следовательно, права не имел.

– Ваше императорское высочество, сударыня Татьяна! – Он сделал шаг, поклонился, а потом вдруг выпрямился, взглянул ей прямо в лицо. – Спасибо вам за честь. От всего сердца спасибо. И… я ужасно рад вас видеть, – последнее вырвалось само собой, заставив бывшего кадета вновь густо покраснеть.

Покраснела и княжна.

– Ах, помилуйте, дорогой Фёдор. – Она протянула ему руку, но не для поцелуя, а просто для пожатия, на удивление крепкого. – Благодарю вас, что пришли, несмотря на рану. Это я, конечно, глупая, скверная сестра милосердия – вам лежать надо, а не…

Фёдор принялся горячо возражать. Он и в самом деле ощущал себя сейчас совершенно здоровым, только голова слегка кружилась, но это, наверное, от восторга.

– У меня для вас подарок, дорогой Фёдор. Нет-нет, он не под елкой. Вот, – она метнулась в сторону, извлекла из-за дивана явно заранее упрятанный туда свёрток. – Возьмите, вот. Он… он полезный, вот увидите! Я сама всё там делала.

– У меня тоже подарок, – Фёдор сам не знал, как сумел произнести эти слова вслух. Честное слово, у Аничкова моста останавливать немецкую атаку куда легче было. – Вот… только он не полезный…

– Мне? Подарок?.. Спасибо… – зарделась княжна, хотя, конечно, в жизни своей получала множество рождественских подарков. – А можно посмотреть? Можно прямо сейчас? Умру, не доживу до утра!..

– Можно, – вырвалось у Фёдора.

Севка Воротников не зря получил свой империал.

На аккуратно вставленном в картонную рамку рисунке чёрной тушью был как раз Аничков мост, баррикада, дымящийся «мариенваген» и на его фоне стояли, обнявшись, четверо кадет – Федя Солонов, Петя Ниткин, Лев Бобровский и сам Севка. Себя он скромно изобразил во втором ряду, для пущего впечатления добавив на переднем плане убитого немца с валяющейся рядом винтовкой.

Они оба, кадет и великая княжна, неловко протянули друг другу подарки. Так же неловко приняли, краснея ещё пуще (хотя, казалось бы, уже некуда). Замерли, не зная, что сказать, кроме банальных и совсем ненужных сейчас слов.

И кто знает, чем всё это бы кончилось, но в дверь резко постучали. Миг спустя Две Мишени уже шагал через порог.

– Ваше Императорское Высочество, – он поклонился.

– Спасибо вам, дорогой Константин Сергеевич, – выдохнула княжна.

– Идёмте, господин прапорщик, нас ждут, – с притворной строгостью сказал полковник, делая Фёдору знак.

Остаток вечера Фёдор, как ни старался, вспомнить потом не мог. Всё смешалось – и семейный ужин с государевым семейством, и крепкое пожатие руки отца великой княжны Татьяны, наследника-цесаревича; и хлопок по плечу от великого князя Михаила Александровича, он явно бодрился, но взгляд его оставался тяжёл и исполнен недоброго предчувствия. Смешались танцы – недолгие, под аккомпанемент рояля, за которым сидела Александра Фёдоровна – мать великой княжны.

Странное это было Рождество. Вроде бы все спаслись, все живы, в Елисаветинске, за стеной верных войск, не изменивших присяге, – но всё равно Фёдор остро, словно нож, ощущал стягивающуюся над головами тягостную беспросветность, словно тут все уже утратили надежду на хороший исход. Словно все ждали неминуемой беды и только не знали – когда именно она настанет.

Даже самые младшие – Анастасия и Алексей – не бегали, не скакали, не носились, как положено обычным детям, даже в царской семье; сидели смирно, глядели чуть ли не испуганно.

Ярко горели свечи, сияла Вифлеемская звезда на вершине нарядной ёлки, блистала мишура ёлочного дождя, а новоиспечённый прапорщик Фёдор Солонов уходил из государева дома с тяжёлым сердцем.

И, вернувшись в госпиталь, вдруг ощутил, как разом заболели все уже почти зажившие швы.

Он раскрыл пакет, вручённый Татьяной – мягкие тёплые вещи, носки, несколько пар, вышитая рубаха – и маленькая записочка:

«Милый Ѳёдоръ, подарокъ мой совсѣмъ не “царскiй”. Но я-то знаю, что зимой, да ещё и на фронтѣ, нѣтъ ничего важнѣе сухихъ и тёплыхъ ногъ. Никогда не будутъ лишними носки, что я для Васъ связала. Носите, пусть онѣ служатъ Вамъ как слѣдуетъ, и не вздумайте ихъ беречь! А не то я на Васъ разсержусь».

А ещё был приложен маленький образок святого Георгия Победоносца, покровителя воинов.

После Нового года вести пошли одна за другой, и одна чернее другой.

Новосформированная большевицкая армия, названная «Красной», уверенно и смело наступала, донецкие города, где власть удерживалась рабочими советами, встречали её красными же флагами. Встретили бы и цветами, да с ними по зимнему времени имелась нехватка. Конные отряды «красного казачества» – ибо появилось и такое, с верховьев Дона, – доходили до Волновахи, один разъезд остановили у самого Мариуполя. Именно остановили, а не «уничтожили» или «пленили»: низовские казаки, сохранившие верность престолу, по-свойски побалакали с сородичами, мол, чего палить друг в друга, как житуха, как служба? Верховые тоже не хватались за шашки: мол, служба ничего, землю раздают, баре, какие были, разбежались, правда, не все, но землицу-то у них отбирают, хватит, попановали!

…Низовские уезжали в молчании.

Год тысяча девятьсот пятнадцатый начинался тяжело.

А следом за разъездами валом валила с севера пехота, с новыми командирами, но кое-где во главе полков остались и старые, их поименовали «военспецами», приставили комиссаров с расстрельными командами, но пока всё шло хорошо.

Добровольцы покинули окрестности Славянска, Бахмута, Луганска. Юзовка оставалась ничья, но колонны красных неумолимо надвигались с севера.

Всё это Фёдору излагал лучший друг Петя Ниткин, излагал спокойно, но взгляд и у него сделался каким-то отрешённым – и Фёдор понимал отчего.