Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 40)

– Вы чего тут мешкаете, товарищи?! – влетел через порог тощий товарищ Апфельберг. Он приоделся: костюм дорогой, из лучшей ткани, но чуть не по фигуре – явно не на заказ скроено, а просто где-то «реквизировано». – Товарищ Благоев вызывает! Всех!

– Идём, идём. – Ирина Ивановна поднялась. Взяла неизменный ридикюль.

…В кабинете Благомира Благоева было тепло, горел камин, окна задёрнуты тяжёлыми бархатными шторами. Судя по ширме, отгораживавшей часть помещения, здесь же глава ВЧК и ночевал.

Явился глава экономического отдела тов. Урицкий, начальник отдела оперативного, бывший царский сатрап, а ныне – скромный борец с бандитизмом и уголовщиной тов. Войковский; сидел на стуле у стены неприметный человечек со стёртым лицом, словно над ним как следует поработали ластиком: худой, с зачёсанными назад волосами и усиками над верхней губой, словно там провели гуталином.

Товарищ Генрих Григорьевич (он же Генах Гершенович) Ягода. Особый отдел ВЧК.

Яков Апфельберг, некогда модный столичный журналист, а теперь – глава отдела печати.

И Михаил Жадов с Ириной Шульц – заместители самого товарища Благоева по военно-политическому отделу.

У стены накрыт был чайный столик с самоваром, лежали тонко нарезанные колбаса, балык, буженина, калачи, маковые булочки; стояли вазочка с колотым сахаром, розетки с вареньем – словно тут не суровый глава всесильной Комиссии, а кумушка, любительница почаевничать.

– Наливайте чай, товарищи, не стесняйтесь. – Благоев встретил их стоя возле огромного письменного стола, точно собирался на него запрыгнуть для произнесения патетической речи. – Разговор нам предстоит серьёзный.

– Мы все внимание, товарищ председатель, – Войковский улыбался угодливо – надо понимать, по старорежимной привычке.

– Что случилось, Благомир Тодорович? – Яша Апфельберг отработанным движением фокусника извлёк из-за пазухи блокнот с карандашом.

– Лев Давидович и Владимир Ильич, поддержанные большинством в политбюро ЦК, высказали некоторые соображения по текущему моменту, – Благоев говорил легко, словно речь шла о последней эскападе модного футуриста Маяковского. – Заявив о недовольстве петербургского пролетариата, как они выразились, «сохранением буржуазии как класса», ими выдвинуто требование «перевода страны на подлинно революционные рельсы».

– Что это значит, Благомир Тодорович?

– Не надо записывать, Яша, не стоит. Это значит, что ЦК партии и ЦИК будут продвигать идею «военного коммунизма».

– А-а… – Апфельберг заметно погрустнел.

– Да-да, дорогой Яков. Всяческие буржуазные излишества типа вашей любимой «Вены» на Гороховой, по мнению наших товарищей из ЦК, должны исчезнуть из нашей жизни. Вместе с частной торговлей, денежным обращением и тому подобными мелочами.

– Но как же…

– Товарищ Яша! Мы не теоретики, мы – практики революции, – строго перебил Благоев. – Оставим высокие материи Льву Давидовичу, Владимиру Ильичу да Григорию Евсеевичу со Львом Борисовичем[22]. Сейчас можно лишь с уверенностью сказать, что шаги эти приведут к хозяйственной разрухе, дадут весомые козыри в руки наших классовых врагов.

– Но почему? – вдруг вмешался Жадов. – Рабочие наши правы. Мы зачем революцию делали? Чтоб буржуи в этой вашей «Вене» жрали да пили?

– Сходили бы сами, товарищ Михаил, с Ириной Ивановной, – парировал Яков, – тогда б не говорили такого. Кухня там превосходная, несмотря ни на что. Цены взлетели, конечно…

– Но для тебя, начотдела печати, у них всегда особый столик накрыт, так? – не сдавался комиссар. – Думаешь, не знаем, как ты там чаи гоняешь, «работаешь с газетами»?

Яша Апфельберг слегка побледнел, но за словом в карман не полез:

– Я, товарищ Михаил, с печатью – которая есть острейшее оружие партии, как говорит товарищ Ленин! – работаю теми методами, которые действенны. Вот почему даже буржуазные газеты о нашем перевороте пишут если не сочувственно, то вполне нейтрально!..

– Тихо, тихо, отставить споры! – поднял руку Благоев, видя, что побагровевший комиссар собирается ответить. – Не в «Вене» дело, товарищ Жадов, а в том, что сейчас крестьяне хлеб охотно продают, потому что заводы работают, поборов стало меньше, можно, расторговавшись, домой с гостинцами приехать. А отмени-ка торговлю, думаете, земледелец вот точно так же станет в города продукты везти?.. Расцветёт спекуляция, и никакие оперативные отделы, – кивок в сторону Войковского, – ничего тут не сделают, потому что торговать и меняться всем, чем можно и чем нельзя, станут абсолютно все.

– Вы словно сами всё это видели, товарищ Благоев, – заметила Ирина Ивановна.

Товарищ Благоев ответил острым, внимательным, испытующим взглядом.

– Это элементарная логика, товарищ Шульц.

– Так в чём же наша задача? – негромко, но очень внушительно поинтересовался молчавший до этого Ягода.

– Задача чрезвычайной комиссии – борьба с саботажем и иными проявлениями контрреволюции, Генрих Григорьевич. Убеждения наших товарищей могут и должны становиться предметом дискуссии, но не выливаться в практическую плоскость. Бывший император на юге только и ждёт этой нашей ошибки.

– Но на питерских заводах и впрямь неспокойно, – упорствовал комиссар. – Недоволен народ. Смотрит на «коммерческие цены» да локти кусает. Тут тебе икра чёрная, тут тебе икра красная, тут тебе балык, тут тебе всё что угодно. А по карточкам такого не отпускают! А буржуи жрут в три горла! А жалованье хоть и растёт, но за ценами всё равно не успевает!

– Товарищ Жадов слишком упрощённо трактует текущий момент, – вкрадчиво прошелестел Генрих Ягода.

– Не мастер я трактовать моменты! – покраснел комиссар. – Мне бы классового врага, я б его мигом!.. Уж лучше на фронте, на юге, чем вот так здесь в «моментах» разбираться!..

– Это лишнее, – твёрдо прервал спор Благоев. – Ваш батальон нужен здесь, товарищ Жадов. Я сильно подозреваю, что завтра на заседании ЦК будет предпринята попытка протащить решение о введении «коммунизма».

– Решению ЦК мы, конечно же, подчинимся… – прежним тихим голосом заявил Ягода.

– Разумеется. Демократический централизм означает полную свободу дискуссии до принятия решения и строгую дисциплину при его исполнении, когда решение уже принято, – слегка улыбнулся Благоев.

– Тогда зачем мы здесь, Благомир Тодорович?

– Потому что, если за решение проголосовало большинство, решение от этого не становится само по себе ни правильным, ни разумным! – Благоев вдруг резко вскинул руку, голос его стал низким, угрожающим. – Потому что большинство может оказаться в плену иллюзий. Прекрасных иллюзий, не спорю, иллюзий, где все с энтузиазмом трудятся ради хлебной пайки и живут мечтами о мировой революции.

– Вы хотите сказать, товарищ председатель, что руководство ЦК нашей партии оказалось в плену опасных иллюзий? – осторожно, медленно проговорил Ягода таким голосом, что у Ирины Ивановны Шульц пальцы сами собой сжали рукоять «браунинга» в расстёгнутом ридикюле.

– Именно это, товарищи, я и хочу сказать. И говорю! – рубанул ладонью Благоев. – И наша задача, товарищи, как и вчера, так и сегодня, и завтра – это защитить завоевания революции. Потому что подобного рода ошибки могут оттолкнуть от нас самого важного союзника – крестьянина-середняка, который сейчас и кормит пролетариат в городах; ошибки дадут важнейшие козыри в руки наших врагов, окопавшихся на юге. Нам надо победить без гражданской войны, без разрухи, без миллионов погибших и миллионов эмигрировавших. В этом – защита нашей революции! Революции, а не резолюции, даже если это резолюция ЦК.

Слова Благоева подействовали. Его слушали, затаив дыхание.

– Особый отдел готов действовать, – первым поднялся Ягода.

– Благодарю, Генрих Григорьевич, иного и не ожидал, – кивнул Благоев.

– Оперативный отдел тоже не подведёт. – Войковский закряхтел слегка, но тоже поднялся, бодро и достаточно уверенно.

– Что с вашим батальоном, товарищ Жадов?

– Батальон предан идеалам революции, товарищ председатель. – Жадов встал следом за остальными, но глядел хмуро и в сторону. – Но… как я говорил… на питерских заводах брожение… Люди хотят справедливости…

– Это если у меня чего-то нет, так надо, чтобы и ни у кого б не было? – насмешливо осведомился Яша Апфельберг. – Товарищ Благоев, не сомневайтесь. Отдел печати немедля развернёт самую активную работу. ЦК подконтрольна одна только «Правда», а нам – два десятка других газет.

– Будем разбираться с зачинщиками волнений, – пожал плечами Войковский. – Со всей революционной решительностью, коей так не хватало царским властям.

– П-погодите! – Жадов покраснел, нелепо взмахнул руками. – Вы это что же?!.. Вы это как?.. Вы против партии?! Против Центрального комитета?! Против наших товарищей, революцию сделавших?

– Революцию, товарищ Жадов, делали мы все, – мягко заметил Ягода. – Каждый на своём месте. Вы сами и телефонную станцию занимали, и Таврический дворец штурмовали. А товарищ Благоев всем руководил. И взятием дворца командовал. И надо разобраться, кто там на заводах воду мутит – действительно ли рабочие или подосланные агенты царской охранки… то есть агенты сбежавшего царя. Или те, кому и впрямь власть глаза застит, кто спит да свои декреты видит – и чтобы все спины гнули да исполняли?..

Благоев бросил быстрый взгляд на Ягоду – с известным удивлением, словно никак не ожидая от начальника особого отдела подобного красноречия.