Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 37)
Кто-то из них лихорадочно пытался вытащить застрявший в кармане револьвер. Кто-то, видимо, безоружный, метнулся зачем-то к окнам, но прыгать не решился, высоко, третий этаж.
Самый смелый и ловкий выхватил-таки оружие, Две Мишени, не дрогнув, всадил тому пулю в лоб. Нажал кнопку, выпала пустая обойма; одним движением Аристов перезарядил «браунинг», пока Ирина Ивановна держала всех остальных на мушке.
– Дверь, Фёдор, Петя! – рыкнул подполковник.
Дверь они успели захлопнуть и подпереть столом, и она тотчас треснула, насквозь пробитая винтовочной пулей.
– Номер три, Антонов-Овсеенко, – громко сказал Аристов и выстрелил.
И почти сразу выстрелила Ирина Ивановна.
Человек в поношенном костюме с несвежим воротничком опрокинулся, с грохотом повалив стул, из разжавшихся пальцев выпал револьвер.
– Мы сдаёмся! – крикнул кто-то; а другой кто-то, рыча, прыгнул прямо на Ирину Ивановну. Пуля встретила его в воздухе, тело тяжело ударилось об пол.
– Где-то тут должны быть патроны, – хладнокровно бросила госпожа Шульц.
– Пощады! – сразу двое вскинули руки вверх. – Сдаёмся, пощады, сдаёмся!
И сразу же…
– Хрен тебе! – могучего сложения мужчина замахнулся стулом, пули ударили его в плечо и грудь, затем в голову, и он упал на колени.
Две Мишени хладнокровно перезарядил «браунинг» и продолжал стрелять.
– Номер четыре… Крыленко.
– Номер пять… Молотов.
– Да мы же сдались!.. – истерично взвизгнул кто-то, вжавшийся в угол.
Аристов молча выстрелил. Голова взвизгнувшего дёрнулась, тупо ударилась о стену, штукатурка сделалась алой.
Входная дверь меж тем трещала вовсю, в неё стреляли и били прикладами, но Смольный институт ладили на совесть.
Военно-революционного комитета Петроградского совета больше не существовало.
Оставалось только одно – как-то отсюда выбраться…
– Патроны, – очень спокойно проговорил Две Мишени. – Где-то тут у них точно должны быть патроны…
Интерлюдия
Юлька Маслакова была абсолютно и совершенно счастлива. Наверное, это было неправильно – ведь мама уехала, уехала надолго, и она, Юлька, должна скучать и страдать, но она совсем не скучала. Уж слишком интересно, невероятно интересно было всё, что с ней происходило.
С того самого момента, как она безошибочно указала на место, где стояла исчезнувшая «машина времени» (на самом деле, конечно, никакая не «машина» и уж тем более не «времени»), профессор Николай Михайлович Онуфриев не оставлял Юльку в покое. На бесшумно скользящей по дороге «Волге» (Юлька никогда не ездила на подобных машинах, на такси у них с мамой попросту не было денег) профессор возил Юльку на работу в институт, сажал в кресло, на манер зубоврачебного, обклеивал электродами, словно в больнице, снимал какие-то «показания».
Кстати, дядю Серёжу почему-то перевели в другой отдел, на совсем другую работу, отчего он сделался совсем злым, ну точно Карабас-Барабас или Бармалей. Хорошо, что школа кончилась, а то явился бы за Юлькой туда – она теперь его боялась.
Несколько помощников Николая Михайловича, как поняла Юлька, тоже посвящены были в тайну и к ней, Юльке, относились с каким-то удивительным трепетом.
– Да ничего эти энцефалограммы не покажут, Эн-Эм, – уверенно говорил низкорослый широкоплечий крепыш с бородой от уха до уха и в свитере крупной вязки под горло, в каких ходят туристы. – Это же суперструктура, четвёртая сигнальная система, мы же пробовали обсчитать…
Профессор Онуфриев, или Эн-Эм, как его тут все звали, молча кивал, хмурился, глядел на бесконечные бумажные ленты, исчерченные волнистыми линиями.
– Вы ж давно их предсказали, «чувствующих», – продолжал крепыш. – Пашка ваши же, Эн-Эм, вычисления просто довёл до логического конца.
Профессор недовольно поморщился.
– Суха теория, Миша, голубчик. Мне это представлялось не более чем забавным математическим экспериментом, расширением применения наших вычислительных методов к структуре нейронных связей мозга…
– А теперь стало ясно, что «чувствующие» – реально существуют! – строго сказал бородатый Миша. – И вы, вы, Эн-Эм, их предсказали, не отпирайтесь!
– Нобелевскую премию нам всё равно не дадут, Миша, урежьте, голубчик, восторги. Задумайтесь лучше, какова вероятность, что «чувствующей» оказалась вот эта девочка, одноклассница моего внука, а не мы с вами?.. В храм заглянуть желания не возникает?
– Ну Эн-Эм, ну бросьте вы это поповство! – отмахнулся Михаил. – У нас наука! У нас прорыв! На десять нобелевок! И на столько же ленинских, то есть я хотел сказать…
– Вот во всём вы, Миша, работник превосходный – и усердный, и внимательный, и воображение у вас работает, как теоретику и положено, и с красными-белыми всё правильно понимаете, а того лишь никак не уразумеете, что России без веры никак, мой дорогой.
– Ну, Эн-Эм, ну вы же сами всё понимаете… – принимался спорить коротыш, и Юлька тут уже переставала слушать. «Про Бога» – это было просто страшно. Церкви она боялась. Там были какие-то жутковатые «попы», которые «торговали опиумом для народа», там толпились столь же жутковатые старухи в уродливых салопах и платках, туда не ходили пионеры и октябрята – плохое это, в общем, было место. И недаром в книжках и фильмах попы либо помогали белякам с кулаками, либо сами убивали наших – красных. И почему же такой хороший, такой добрый профессор ходит, оказывается, в эту ужасную церковь?..
…Но потом они возвращались обратно на загородную дачу, где ждал друг Игорёк, комаровский пляж, светлый песок и лёгкий прибой, в котором можно брести по колено долго-долго, а дно всё не будет понижаться. И они, спустившись лесной тропой до Приморского шоссе, перебежав его, увлечённо строили запруды на впадавшем в залив ручье или просто валялись на солнышке; чтобы потом вернуться домой и браться за дела – Юлька с каким-то удивительным даже для неё самой удовольствием помогала Марии Владимировне накрывать на стол, доставать старинные тарелки с вензелями, старое же серебро, украшенное гравированными инициалами; Николай Михайлович переодевался в «вечернее», обычно он даже дома ходил в белоснежной рубашке со строгим галстуком и запонками.
А потом Мария Владимировна садилась к фортепьяно. Играла Шопена, почему-то особенно его. Правда, в один из вечеров она сыграла совсем не классику. И вид у добрейшей Марии Владимировны был совсем не добрый.
Мотив был донельзя знакомый.
«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот…»
Юлька сама не раз с удовольствием это пела в школьном хоре.
А тут слова оказались какими-то совершенно иными.
Припев тоже был странный, полузнакомый – про какие-то «офицерские заставы», которые «занимали города». Какие-такие «заставы», если должно быть «партизанские отряды»?
– Игорёх, про что это бабушка? – осторожно, шёпотом спросила Юлька. И тут вдруг вспомнила столкновение с дядей Серёжей у подъезда Игорева дома, когда у профессора вырвалась эта странная фраза – про Дроздовский славный полк, шедший «из Румынии походом». – Ой, я дурёха, это же… это же…
– Это марш нашего Дроздовского полка, милая, – повернулась Мария Владимировна. – Прошедшего и впрямь от Румынии до Дона. Ты, поди, в школе-то про это не учила…
Юлька замотала головой. История у них была только «Древнего мира», с развалинами Пальмиры на обложке. А до этого только «Рассказы по истории СССР», где, само собой, никаких «Дроздовских полков» не имелось. Про Олеко Дундича – да, про Котовского, про Будённого – пожалуйста, а из беляков – Колчак, Деникин да Врангель, «чёрный барон». Рассказывалось, как колчаковцы ходили в «психическую атаку» на дивизию Василия Ивановича Чапаева: «Раннее утро. В окопах залегли чапаевцы. Они насторожённо вглядываются в даль. Бьют барабаны: это белогвардейцы пошли в атаку. С винтовками наперевес, в чёрных мундирах, с царскими орденами на груди, они идут стройными рядами, как на параде, чётко отбивая шаг…»[19]