Ник Перумов – Остров Крови (страница 48)
– Штаны не намочи, – злобно бросил Джош. – Дьявол, ни зги не видно, что у них с фонарями тут?.. Пол, где твой…
Он не договорил. Впереди загрохотали выстрелы.
Что-то огромное, тёмное метнулось на них из мрака впереди. Что-то залитое кровью, уже пробитое пулями, живое, безумное и очень опасное.
Оба егеря-конвоира оказались, однако, не трусы и не лыком шиты. Не просто тюремщики, чьей единственной обязанностью оставалось водить в камеры и из камер скованных наручниками арестантов.
Они разом упали на одно колено, разом вскинули карабины к плечам. Выстрелы грянули в унисон, и мастер-сержант готов был поклясться, что слышит звук раздираемой пулями плоти.
Тёмная масса обрушилась на них сверху, рыча, визжа, плюясь обжигающе-горячей слюной и размахивая когтистыми лапами. Сержанта отбросило, вжало в жёсткий холодный бетон, он ударился затылком.
Заорал опрокинутый Джош, его товарищ выстрелил в упор, крича и дёргаясь, но карабин его отлетел, ударившись в стену. Тёмное чудовище перемахнуло через распластанные тела и, не обращая на мастер-сержанта никакого внимания, помчалось дальше, к выходу из подвала.
Он остался лежать, чувствуя боком что-то мокрое и горячее.
Это был Джош, вернее, то, что от него осталось.
Сержант видывал всякое, всякие раны и всякую смерть, но сейчас его согнуло в приступе жестокой рвоты.
У другой стены ворочался и стонал другой конвоир.
Солдат Её Величества никогда не оставит раненого товарища. Надо позвать на помощь, надо крикнуть, надо выбраться отсюда…
Но вместо всего этого мастер-сержант вдруг понял, что бредёт дальше в глубь подземелья, по всё тому же узкому коридору. Без цели и смысла, но бредёт и бредёт, пошатываясь, спотыкаясь, перешагивая через неподвижные тела, ступая в хлюпающие лужи чего-то, что могло быть только кровью.
Дальше, дальше, дальше. Ему надлежало куда-то прийти, в какое-то место, и там предстояло сделать… что-то донельзя важное.
«Остановись!» – хотелось крикнуть ему.
Бесполезно.
– Совсем плоха, – бледная от тревоги Предслава Вольховна обихаживала старшую сестру, застывшую у камня, к которому привалилась спиной.
Оборотням младшая из Вольховен велела «нишкнуть и ждать».
Они ждали, как умели только они. Недвижные, словно вросшие в землю валуны.
А потом со двора, огороженного высоким кирпичным забором, настоящей крепостной стеной, донёсся истошный вопль, сменившийся не менее истошным визгом.
– Пробирает, – мрачно отметила Предслава, поспешно отжимая полотенце и утверждая пахнущий травами компресс на лбу Анеи Вольховны. – Ох, сестрица, сестрица, велика сила твоя, но и темна же!..
Темна, подумал Всеслав. Темна, потому что кроме неё, старшей дочери Вольхи Змиевича, никто за то не взялся. Все хорошими да красивыми быть норовят, вот как та же Предслава. С ворогом лютым биться, грудь на грудь с ним выходить, кровь проливать во честнóм бою, идти путём хоть и трудным, да светлым. Где и от людей тебе уважение, и перед собой чиста.
А вот Анея Вольховна…
На такое-то отваги, пожалуй, поболее требуется, что медведицей по лесам скакать, имперских офицеров ловить.
Встрепенулась и Волка. Глядела, подобно брату, то на двор, откуда раздавался дикий визг, то на старую волшебницу. Ждала команды.
Но Анее Вольховне было не до них. Глаза закатились, и на мир смотрело слепое, жуткое, белое. Лицо потемнело, морщины углубились и сделались острыми, словно ножевые разрезы. Руки, словно сухие ветки, коричневые, пальцы скрючены – увидишь, до смерти помнить будешь, по ночам от страха просыпаться.
– Готовьтесь, – бросила Предслава, не отходя от сестры. – Сейчас сработают чары, увидим, где Молли. Туда бросайтесь, выручайте. Переполох будет преизрядный, это наш шанс.
…Младшая из сестёр-чародеек положила пальцы на виски старой Анее. Сморщилась, словно от боли.
– Таньша, Всеслав, вперёд! Вихрем летите, я вам дорогу укажу по слову Анеи!
Наконец-то. Свирепое долгожданное чувство свободы, свободы от всего – конец всем расчётам и выжиданиям, вот он, честный бой!..
Солдаты, мельком успел заметить Медведь, меж тем направились совсем в другую сторону, прочь от них с сестрой. Не зря подняла тревогу старая волшебница, отвела глаза страже, открыла им путь!..
Вот он, стремительный их бег, когда они мчатся напролом сквозь низкое примученное редколесье, мчатся двумя живыми снарядами, не боясь ни пули, ни пламени. Там, впереди, рос и ширился шум не шум, крик не крик – смесь воплей, команд, выстрелов, визга, низкого рыка.
Полный хаос, как и обещала Анея Вольховна.
Они чётко знали сейчас, куда поспешать и куда направляться. Помогает старая Вольховна, дивное чародейство затеяла она, дивное и страшное, как и вся сила её; одна попытка у них с Волкой, одна-единственная, нельзя ничего испортить, нельзя подкачать!
Огромными скачками они приближались к каменной ограде. Настоящая стена, какую и вокруг града пустить не стыдно; такую не перескочишь ни с какого разбега, но почему-то сейчас Всеслав ничуть не сомневался – преграду они возьмут.
И точно – вот он, заплот, высоченный, наверное, добрых полторы сажени[16]; всё ближе, ближе, давай прыгай, братец!
Медведь оттолкнулся на бегу, уже ощущая странную и непривычную лёгкость в теле. Оттолкнулся и словно поплыл по воздуху, оставляя позади зубчатый верх преграды, опутанный колючей проволокой; лёгкость покинула его в тот же миг, как он взял препятствие, и Всеславу почудилось вдобавок, что он слышит тяжкий вздох Анеи Вольховны, – нелегко, наверное, было ей удерживать их вдвоём, и его, и Волку…
Лапы тяжело ударились в камень. Двор, весь замощённый, чисто выметенный, похоже, даже вымытый, словно в жилой избе. Тянутся ровные зеленеющие клумбы, причудливо разукрашенные фасады – завитушки, статуи и бюсты в нишах, гирлянды гипсовых цветов и фруктов под вычурными эркерами.
И кровь, кровь на неправдоподобно чистеньких, отполированных гранитных плитах. Кровавые следы, тянущиеся к распахнутым железным воротам, поверх которых странная эмблема – нетопырь, сжимающий когтями кракена.
Ага, как же. Ихнему теляти да нашего волка скушати.
Выстрелы загремели совсем рядом, но – за каменной оградой, вовне двора.
Не мешкаем! Вниз!..
А «вниз» – это означало прямо насквозь через парадные двери роскошного особняка.
Мастер-сержант на ощупь пробирался по тёмному узкому коридору. Он знал, что ему надо попасть в какое-то совсем иное место. Почему и для чего – неважно. Просто попасть.
И сейчас он брёл от одного тусклого газового рожка к другому. Он не сомневался, что где-то должен найтись проход. Куда именно?.. Опять же неважно. Ему это знать не положено.
И проход на самом деле отыскался! Мастер-сержант навалился на какой-то рычаг, торчащий из стены, раздалось шипение пара, стальные створки разошлись.
Он шагнул внутрь.
Какие-то тамбуры, переходы… полумрак… но его цель всё ближе и ближе.
– Стоять! – На пути выросла тёмная фигура, в руке револьвер, за спиной маячит ещё одна.
Мастер-сержант очень хотел сказать, что он свой, что он не виноват, что это всё та проклятая ведьма, и не смог выговорить ни слова.
– Ещё один, Томас, – мрачно сказал второй охранник. – Слышишь, что наверху-то делается? А ты, приятель, стой и не дёргайся. Разберёмся с то…
В голове у мастер-сержанта словно взорвалась осколочная граната.
Его будто швырнуло прямо на стража с револьвером, руки обрели мощь поршней в паровой машине, вцепившись охраннику в горло.
Что-то затрещало, человек захрипел; грянул выстрел, пуля свистнула над плечом, а мастер-сержант, задыхаясь от отчаяния, – он ведь всё сознавал, но сделать ничего не мог! – швырнул тело прямо на второго стражника.
Тот повалился, ещё одна пуля ушла в потолок; сержант со всей силы наступил каблуком тому на кадык.
Всё, последняя дверь.
Он дошёл.
– Ох, сестра, что же ты творишь… – шептала Предслава, без устали смачивая лоб и виски Анеи Вольховны приберегаемым всю дорогу снадобьем.
Она чувствовала страшное и тёмное колдовство Старшей. То колдовство, на которое никогда не решилась бы сама… ай, нет, чего себе-то врать: на какое никогда не хватило бы ни силы, ни умения.
Анея-Анейка, великая чародейка…
Мала была Предслава, а запомнила, как сестрица Добра про Старшую говаривала.
И не столь велика разница в годах у сестёр, она, Предслава, по-прежнему хоть куда, и молодые парни, и бородатые мужчины заглядываются, но не потому, что и впрямь молода, по годам-то правнуков женить да замуж выдавать, с клюкой ходить, как всякой иной старушке, – магия сберегает, светла она, чиста; Добра куда старше выглядит, хоть и врачевательница, – ну так им, лекарям, тоже в бездну заглядывать приходится, других спасая; ну, а про Анею и говорить нечего.
«Пять жизней прожила».
Это тоже Добронега, когда порой наедине с нею, Предславой-младшей, начинала старшую сестру жалеть.
«Пять жизней прожила, по таким тропам ходила, которые нам с тобой никогда не откроются».