Ник Перумов – Остров Крови (страница 47)
– Тихо вы все! – вдруг прикрикнула на них старая Анея. И вытянула руки, крючковатые пальцы словно когти, готовые вот-вот сомкнуться на вражьем горле. И руки её задвигались, пальцы быстро-быстро зашевелились, словно у мастера-горшечника над куском глины. Быстро крутится гончарный круг, а пальцы выводят сложный профиль того, что скоро станет праздничной, а может, и обрядовой посудой.
Ловки пальцы Анеи Вольховны, старшей из внучек самого Змия Полозовича. Мнут и придают форму незримому, и Всеслав, сам оборотень, то есть хоть и не совсем настоящий маг, ощущал тянущиеся куда-то вдаль невидимые нити.
Увидит, узнает, что делать, – скажет.
Какое-то время казалось, ничего не происходит, Анея Вольховна всё творила свои непонятные пассы, Предслава с озабоченным видом старалась при этом смочить ей виски и лоб, словно старую колдунью одолевала лихорадка.
А потом Анея Вольховна вдруг резко выпрямилась, напряглась, одеревенела. И лицо у неё сделалось словно у старого деревянного идола – тёмное, замершее, неживое. Руки застыли, и обмершему Всеславу показалось – с них капает кровь.
Захлопотала вокруг старшей сестры Предслава, однако дочь Вольхи Змиевича уже разворачивалась, и горящий её взгляд упал на разом сжавшегося имперского сержанта.
– Ты! – каркнула она на языке Королевства. – Встань и иди!
Сержант не успел как следует испугаться, когда руки и ноги отнялись и зажили своей жизнью. Его рывком вздёрнуло с земли, и он вдруг ощутил, как бегом бежит вниз по склону, туда, к высокой каменной ограде.
Попытался остановиться – тело не слушалось, совсем. Попробовал крикнуть – язык и гортань отказались повиноваться. Он словно сделался пленником в собственном теле, сторонним наблюдателем, и всё, что он мог, – просто смотреть.
Но смотреть ему дозволялось только туда, куда поворачивались его глаза. Даже над ними у него не было власти.
Вот и каменная ограда. Сейчас должны окликнуть. Из горла вырывается хрип – нет, ничего оттуда не вырывается, вообще.
Часовой. Вскинутая винтовка. Форма вроде егерская… а вот петлицы незнакомые. Что за эмблема? Нетопырь? Это какой полк, чёрт побери?
– Стой! Стой, стрелять буду! – рявкнул стрелок наверху ограды. Глаза у него сделались сощуренные и злые. – Что, ещё один дезертир? О, из того же полка, что и тот ненормальный? Как вы тут, проклятие, оба очутились?!
Сержант попытался что-то сказать, но лишь услыхал срывающиеся с его собственных губ слова:
– Начальника караула… мне нужен начальник караула! Срочное сообщение!
– Ага, – хмыкнул егерь со странными петлицами, – начальника караула тебе. Нашивки у тебя мастер-сержанта, да вот только они уже ничего не значат, ты свой полк оставил, дезертировал! И ты, и этот твой кочегар! Сбежать хотели, на юга податься, ан корабль-то вас сюда привёз вместо столичного порта! А ну давай двигай в обход, к воротам!.. Будет там тебе старший караула.
Ноги сами понесли мастер-сержанта в указанном направлении.
Ведьма, в панике думал он или, вернее, пытался думать. Ведьма околдовала, совсем, целиком, полностью! Господи, это что же, навсегда?!
Он и не заметил, как оказался у тех самых ворот. Трое егерей и четвёртый, с парой лейтенантских розеток на погоне, надо понимать, искомый начальник караула.
– Ещё один дезертир, сэр!
– Вижу. – Лейтенант был немолод, усат, явно выслужился из таких же сержантов. Быть может, полевой патент. – Ещё один, значит. И много вас ещё там в лесу прячется, солдат? Скольким надоело хлеб Её Величества есть, а каторжная похлёбка в Новом Южном Уэльсе вдруг наваристой показалась?
– Имею… сообщить… чрезвычайно… важное… – Мастер-сержант слышал свои собственные слова как абсолютно чужие. Оно и понятно – не он их произносил.
– Все вы имеете сообщить, – равнодушно сказал лейтенант. Это было равнодушие профессионала, для которого неожиданная, нештатная ситуация обернулась, по сути, самой настоящей рутиной. – Этот парнишка, что первым прибежал, тоже «имел сообщить». Ну вот, сидит в подвале, крысам, наверное, сообщает. А ты, солдат, значит… – Лейтенант извлёк на свет божий записную книжку в кожаном переплёте и прикреплённый к ней тонкой цепочкой карандаш в стальном футляре. – Двенадцатый бронепехотный полк, первый батальон, вторая рота.
Чёрт бы побрал все имперские знаки различия с их шифровками, подумал вдруг мастер-сержант.
– Имя!
Он открыл рот и вновь его закрыл. Почему-то он не мог его вспомнить. Вот совсем. Смыло начисто.
– Имя, солдат! – уже с раздражением повторил лейтенант. – Язык проглотил? Память отшибло?
Отшибло, так и захотелось сказать мастер-сержанту. Но вместо этого он выдал нечто совсем другое:
– Сэр, на острове… варвары!
– Ну и выдумщик. – Лейтенант не улыбался. – Советую тебе, солдат, если не желаешь угодить под трибунал за дезертирство и трусость, отвечать на мои вопросы прямо, быс…
– Сэр, – вдруг резко вскинулся один из караульных. – Смотрите, там… выше по склону!..
Там, презрительно высунувшись из низкого сосняка, замерла огромная седая медведица, о которой в Горном Корпусе ходило столько легенд.
– Седая… – выдохнул лейтенант, сощуриваясь так, что глаза сделались точно узкие смотровые щели. – Но как?..
– Боевая тревога! – гаркнул он тотчас. Растерянность не длилась и пары секунд. – Караульный взвод, в ружьё! Ты, солдат! Сколько тут варваров?
– Четверо, – слетели с губ сержанта чужие слова. – Я видел четверых, сэр!
Затопали сапоги. Караульный взвод лихо, чётко и быстро выстраивался подле ворот.
– Кто они? – Лейтенант в упор глядел на мастер-сержанта, ноздри его раздувались. – Это ведь Седая, так? Кто ещё с ней?
– О… оборотни, – не своими словами ответил сержант. – Волк и медведь. Огромные! Сэр, я…
– Райли и Уэлш, отведите в камеру, – резко перебил его лейтенант. – Потом разберёмся.
– Я же говорил… – начал было сержант – точнее, начали его губы, – однако его вместо ответа пихнули стволом в спину: шагай, мол.
Он зашагал, чувствуя, что ноги вроде уже не настолько чуждо-деревянные. Но язык с гортанью ему по-прежнему не повиновались.
Перед ним распахнули узкую железную дверь, бетонные ступени вели вниз, в темноту.
Он шагнул. Мысли, доселе остававшиеся его собственными, резко начали путаться, смешиваться, слова чужого языка зазвучали внутри черепа, отдались резкой болью по всей голове.
Ему предстояло что-то сделать. Вот прямо сейчас, немедленно.
Он просто не мог понять, что именно, и от этого становилось очень плохо.
Голова кружилась. Сильно резало шею, словно на него накинули тонкую стальную струну.
Ступени, ступени, ступени. Он же не хочет туда, он не хочет в темноту! Там таятся кошмары страшнее всего, что может измыслить Особый Департамент, чудовища, повинующиеся жуткой лесной ведьме, как же их не видит конвой, они все сейчас достанутся на зуб…
Снизу раздался дикий, истошный вой, переходящий в режущий слух визг. Человеческая гортань не в силах извлечь из себя такие звуки.
Двое стрелков с нетопырями в петлицах замерли.
– Что это, Джош?
– Кабы знать, – мрачно ответил другой егерь. Скинул с плеча карабин, передёрнул затвор; его товарищ сделал то же самое.
– Не стой, шагай! Твоя камера ещё не близко, – пихнул он мастер-сержанта в спину.
Ноги повиновались плохо. Сержант попытался что-то сказать, предупредить, остеречь – напрасно. Тьма сгущалась, в ней тонули блёклые пятна газовых рожков, и подземный коридор представал узкой щелью между готовых вот-вот сомкнуться гибельных стен мрака.
А визг всё длился, делаясь то выше, то ниже, то чуть громче, то чуть тише, но не останавливаясь.
Харпер, вдруг забилась пленной птицей мысль. Это он. Ведьма что-то учинила с ним, что-то непроизносимое, неизъяснимо ужасное…
У конвоиров, похоже, решительности тоже поубавилось. Однако тот, которого назвали Джошем, вдруг зло оскалился, крепче сжал карабин:
– Хорош труса праздновать! Пошли! Время отрабатывать жалованье!
Это подействовало. Они вновь шагали сквозь чернильную темноту, и мастер-сержант не видел впереди ничего, кроме тусклых, бледных, ничего не освещавших вокруг себя светлых пятен от раскалённых бесцветным пламенем сеток над железными раструбами горелок.
Он не видел ни пола, ни стен, ни дверей в них. Существовали только тьма и визг Харпера.
– Шагай!
Конвоир по имени Джош словно старался подбодрить сам себя.
Как далеко, хотел спросить сержант. И вновь ничего не получилось.
Глухие удары впереди, словно кто-то или что-то бьётся в запертую дверь. Скрежет рвущегося металла.
– Держи-и! – яростный крик обрывается мокрым бульканьем и жутким хрустом, тоже мокрым.
– Джош, – остановился егерь. – Джош, там что-то…