Ник Перумов – Некроманты (страница 73)
Что он такое несет? Это он о походе до границы? Или…
– Примерно месяц назад мы с тобой работали с кабиной, и ее повело. Полтонны начало падать, сорвавшись с конвейерной ленты, и ты среагировал первым – вытолкнул меня из-под нее. Сам тоже попытался отпрыгнуть, но чуток не успел. Не возился бы со мной – успел бы. Тебя не придавило, нет, только чуть чиркнуло острым углом по виску. Врачи сказали, ты умер сразу, ничего не почувствовав. Шухер стоял страшный, смерть на рабочем месте, все дела…
Стас нашарил на земле осколки битой бутылки, выбрал почище, обтер о рубашку и размашисто резанул себя по предплечью. По руке тут же потекли красные струйки. Стас стоял, не шевелясь, только на щеках появились две мокрые дорожки.
Я молча поднял другой осколок, закатал рукав по локоть и чирканул себя. Стекло глубоко разрезало мясо, но я не почувствовал боли. Рука осталась сухая. Чирканул еще раз, рядом, сильнее и глубже, но с тем же результатом. Хотел порезать третий раз, но Стас перехватил мою руку.
– Я… я… этого не может быть! Я все помню! Я человек!
– Что ты помнишь? С какого момента?
Я напряг память, которая начала мне подбрасывать картинки. Работа на заводе. Общага. Обед. Работа на заводе. Я знал, кто я, откуда, помнил свою мать и Стаса, но не мог докопаться ни до одного воспоминания ранее двух последних недель. Что я делал в детстве? Где учился? С кем впервые поцеловался? Как я… умер? Ничего. Вот только… Я вспомнил ночной двор, единственный тусклый желтый фонарь и сгорбленную фигурку человека. Как я там оказался? Не помню. Помню вкус живой крови во рту и блаженство.
– Стас, я… я не знаю, что мне теперь делать?
– А чего ты хочешь?
– Спать. Долго-долго. Всегда.
– Ты можешь вернуться на работу. В отличие от меня, ты ценный сотрудник, – грустно улыбнулся тафгай.
Я покачал головой.
– Я устал. Я всю жизнь завинчивал гайки на конвейере. Не хочу делать это еще и после смерти.
– Уверен на все сто? – спросил он.
– Да.
Мы крепко обнялись на прощанье, и я еще долго смотрел вслед ускользающей тени, опасаясь услышать звук выстрелов, крики Z-бойцов, увидеть свет их ярких фонариков. Но тишину не нарушили даже цикады. Стасу все же удалось выйти из города незамеченным, и это было хорошо. Значит, не зря я еще немного пожил. Теперь пора на покой.
Я осмотрелся. Бутылки, фантики, куски бетона и другой хлам. Нет, здесь мне умирать не хотелось. В последнее время я уже плохо соображал, мало что помнил, но одно воспоминание бередило душу. Тихо, стараясь не привлекать внимания, я двинулся обратно, на завод.
Путь назад оказался легче: многие зомбяки либо погибли во время первых дней схваток, либо отупели без крови и растеряли агрессию. Несколько раз я дергался, вскидывая обрезок трубы, но на меня никто не нападал. Z-патрули тоже встречались реже, так что при должной внимательности не составляло большого труда вовремя спрятаться.
Я шел всю ночь, с рассветом укрылся в подвале и выбрался лишь к вечеру. Очень не хотелось куда-то идти. «Зачем? – спрашивал я себя и не находил ответа. – Чем плох этот подвал? Какая разница, где умирать?» Но все же стряхнул оцепенение и побрел. Внимание притупилось, я шел, почти не прячась, мне было все равно, поэтому и наткнулся на него. Не было времени разбирать, кто это: туповатый зомби, жаждущий крови, или человек, желающий размозжить голову еще одному зомбяку. Я поднял свое оружие и пошел вперед. Из нас действительно получились бы хорошие воины! Всего несколько дней драк, и у меня появилась сноровка, страха не было, боли тоже, как и сожаления. Я смотрел на застывшие голубые глаза молодого парня, из горла которого вырывалась толчками кровь, и ничего не чувствовал. Наверное, он имел больше прав на жизнь, чем я, наверное, по нему будут плакать близкие, но меня это не волновало. Я имел право на смерть, и никто его у меня не отберет!
Чем ближе к заводу, тем меньше на пути встречалось людей и зомби. Дураков нет! С рассветом я вошел на территорию застывшего автогиганта: сорванные ворота валялись метрах в тридцати. Первые лучи просыпающегося солнца добрались только до крыш цехов. Похоже, кроме меня тут никого не было.
Тюльпаны были на месте. Они росли в стороне от прессово-рамного завода, так что их не затоптали в пылу битвы. Аккуратно, стараясь ступать меж стеблей, я пробрался в самую середину и лег, примяв несколько бутонов. Вот теперь можно уснуть.
Под щебет птиц алые бутоны раскрывались навстречу солнечным лучам, к ним деловито подлетали пчелы, проносились шмели, кружились бабочки в танце любви. Весна буйствовала, возвещая о новой жизни.
Михаил Кликин
Дети
В понедельник, когда крикуны притихли, эти двое встретились на гулкой лестничной площадке и долго стояли друг против друга, не зная, как начать разговор – и надо ли его начинать. Наконец тот, что был постарше, шагнул вперед, кашлянул и задал первый вопрос:
– Тебе сколько лет, мальчик?
– Шесть.
– А мне восемь. Тебя как зовут?
– Коля Птицын.
– А я Сашка. Я тебя помню. Ты с пятого этажа.
– Я из квартиры тридцать три.
– Твоя мама в школе работает.
– Да.
– Я ее видел. Там – во дворе…
Сашка уже давно не выходил на улицу. Маму Коли Птицына он видел с балкона – она бросалась на железную дверь гаража, за которой прятался Сашкин отец. Потом отец вышел с бензопилой и отрезал Колиной маме руку…
– Она моего батяню загрызла, – сказал Сашка и заплакал.
– Я хочу к маме, – сказал Коля.
– Нет, нельзя. – Сашка испугался и сразу перестал плакать. – Нам нельзя вниз. Пойдем, я отведу тебя к нашим…
Они жили в огромной квартире, занимавшей два верхних этажа шестнадцатиэтажки. Здесь всё принадлежало четырнадцатилетнему Даниле и его десятилетней сестре Марианне. Их родителей, как обычно, не было дома – отец пропал на работе, о которой никто ничего не знал, а мама, когда еще всё было нормально, ушла в салон и не вернулась. С детьми оставались дом-работница Зульфия и гувернантка Надин: сейчас одна ворочалась в заколоченном туалете для гостей – она, рыча, бросалась на дверь, когда кто-нибудь из детей проходил по коридору; другая, подвывая, бродила по запертой лоджии и время от времени испытывала прочность бронированных стеклопакетов, – она была крикуном.
– Это Коля Птицын, – представил Сашка нового приятеля. – Он с пятого этажа. Из квартиры тридцать три. Его мама моего батю загрызла. Она в школе рабо-тала.
Двенадцать пар глаз с любопытством смотрели на нового члена общины.
– Что ты умеешь делать? – спросил Данила.
– Заправлять кроватку, – неуверенно сказал смущенный Коля. И, подумав, добавил: – Играть на барабане.
– Ты будешь собирать воду, – решила Марианна. – Раньше это делала Света, но теперь она пойдет работать на кухню.
Невысокая рыжая девочка выступила вперед и взяла Колю за руку.
– Я тебе покажу, как собирать воду, – сказала она. – Это несложно, ты справишься. Надо будет выходить на крышу, когда идет дождь, и ставить кастрюли.
– Мой папа крышу тоже купил, – гордо сказал Данила. – У нас там сад.
Дождь был почти каждый день, и Коля быстро запомнил свои немудреные обязанности. Конечно, таскать полные кастрюли с крыши на кухню было тяжело, но он не жаловался, видя, как работают другие.
Рыжая Света – моет и чистит посуду.
Некрасивая Жанна – готовит завтраки и обеды.
А серьезная и почти уже взрослая Марина ухаживает за тремя малышами, которые едва научились ходить.
Мальчики работали не меньше девчонок. И уж точно их работа была опасней – они проникали в чужие квартиры и собирали там всё ценное – в первую очередь продукты. Ребята часто встречались с хозяевами квартир, и тогда за дело брались пятнадцатилетний Лёва Кашкин по прозвищу Молчун и четырнадцатилетний Вовчик «Каратист». Они выступали вперед – Лёва держал в руках ружье Бенелли, а у Вовчика был легкий карабин Сако – с остальным оружием из арсенала отца Данилы дети справиться пока не могли.
«Бах!» – ружейный выстрел сбивал с ног и цель, и стрелка.
«Бух! Бух! Бух!» – карабин делал несколько аккуратных дырок в теле хозяина квартиры, прежде чем одна из пуль наконец-то попадала ему в голову – только так можно было убить зомби.
А потом «Тюфяк» Миша и Стёпка «Грузчик» брали труп за ноги и, ругаясь по-взрослому, волочили его к ближайшему окну, чтобы выкинуть наружу.
Да, определенно, Коле нравились его обязанности…
Только Данила и Марианна ничего не делали. Но они были главными – и в этом заключалась их работа.
Ночами было очень страшно.
Электричества не было, и не было света.
Каждую ночь дом словно погружался в чернильное море, по дну которого бродили ужасные создания – они издавали жуткие звуки, слышные даже при закрытых окнах, даже под одеялом, даже под подушкой.
Коля сворачивался клубочком и затыкал уши пальцами. Он вспоминал маму и папу, вспоминал колыбельную, которую они ему пели. И сам начинал ее напевать, глотая всхлипы и растирая слезы ладонями.
И тогда к нему приходила Марина. Она садилась на краешек кровати, гладила Колю кончиками пальцев и тоже пела – так тихо, что Коля замирал и переставал дышать.
Он слушал колыбельную и забывался беспокойным сном.
Ему всегда снились ходячие мертвецы – зомби и крикуны, – он бродил среди них и искал маму.