Ник Перумов – Некроманты (страница 68)
Должно быть, рубберы всегда чувствуют себя подобным образом…
Невероятно гибкие, ужасно сильные, прыгучие и ловкие, мы с Кауперманном скачем по крышам, заряженные гамибиром под завязку…
Мы ищем нашего друга.
Грохочет гром, молнии озаряют Яр-Инфернополис, ливень хлещет по ржавым крышам, по готическим шпилям и расписным куполам, по ажурным мостам железных дорог и лоснящимся бокам пришвартованных к вышкам дирижаблей.
Мы, безумцы, ищем нашего безумного друга. И находим.
В потоках ливня, в розовых отсветах неоновой рекламы, он тащит по крыше бара «Мутный Хэнк» вяло сопротивляющееся тело в лохмотьях. Пятиметровый парень в шляпе набекрень, с надкушенным яблоком – реклама бара – смотрит на него сверху вниз с глупой ухмылкой.
Ибис облачен в черную клеенчатую накидку с просторным капюшоном. Призрачный Жнец, отложенное возмездие, отправитель писем-покойников.
«В ЯР…», до востребования…
Двое связанных мертвяков, мычащих и похрюкивающих, поводящих тупыми бельмами полутрупов, ждут Ибиса и своего третьего товарища посреди крыши.
Немая жертва глухим богам. Очередная безумная ночь в Яр-Инфернополисе.
– Ибис! – кричу я.
Он не слышит нас за раскатами грома.
– Ибис, идиот гребаный! – орет Кауперманн.
Он не видит нас за вспышкой молнии.
Ибис занят важным делом – составляет из вяло отбивающихся, скрученных мертвяков триангуляцию.
Сигнал для «крыланов». Для тех, кто должен был забрать нас из-под Каяррата, но так и не забрал.
Для тех, кто должен забрать Ибиса из Яр‑Инфернополиса.
Мы пришли. Он нас дождался.
– В ярости павшим ныне присужден славной вечности удел, – цитирую я шепотом.
И хотя нас разделяют четыре крыши, гремящие под дождевыми потоками, хотя вовсю грохочет гром и бурлят водостоки, – он меня СЛЫШИТ.
Ибис оборачивается, стаскивает с головы капюшон. Слепо щурится сквозь тьму и дождь, пытаясь разглядеть нас. Хватает ртом воздух, насыщенный озоном и ядовитыми испарениями мириад городских труб, заткнуть которые не под силу даже грозе.
– На очереди буква Т, – говорит Кауперманн, вытаскивая револьвер. – Сколько вариантов для трактовок, а?
– Но не успеет вырезать, ведь так?
– Да.
Мы идем вперед, сквозь грозу.
Мы сумели расшифровать послание нашего друга. Увидели его знак. Мы здесь, чтобы навсегда забрать нашего друга из Яр-Инфернополиса…
Что же произошло дальше? Мы застрелили его из револьвера Кауперманна? Или сдали безумца полиции, и все закончилось публичной казнью маньяка? Навечно упекли его за решетку, в восточное крыло госпиталя Преподобной Даны? Упрятали его в одну из коммун гриболюдов, а ведь все знают – эти ребята творят чудеса – и, возможно, теперь он даже идет на поправку?
А может, мы просто упустили его – и он скрылся в струях дождя, блистая розовыми бликами на своей накидке, так похожей на балахон Призрачного Жнеца? Ведь мы были обсажены гамибиром…
Кто знает, что с ним сталось…
Эта крыша, со сложенными в триангуляцию стонущими мертвяками, с парнем, который собрался их прикончить, с двумя его приятелями, которые обнаружили его так вовремя. И главное, с этой наглой неоновой мордой Мутного Хэнка, которая всю ночь светит розовым на перекрестке между Мушиной Топью и Тваревыми Выпасами…
Эта крыша, возможно, и есть тот самый Сад Расходящихся Т.
И только одной «Т» так и не суждено было появиться – той, что Ибис собирался вырезать на лбу у одного из тройки бедных мертвых ублюдков.
Это я могу утверждать точно. Не будь я Фенхель, мать его, Данст!
Уже светает, когда я, чертовски пьяный, мокрый и грязный, на полусогнутых подгребаю к краснокирпичному кубу с бледно-зеленой неоновой вывеской. Щурюсь на надпись, пытаюсь прочитать.
Ну да, все правильно.
Мое арт-кафе. Правда, буква «Т» погасла… Когда просплюсь, надо будет сказать Разиле, чтоб разобрался.
Я не поднимаюсь на «свой», второй, этаж, следую в подвал.
Спотыкаясь и матерясь, отдергиваю портьеры, стучу в двери – ищу Янкову, хочу снять стресс. Пить вино, курить кальян, заряженный куруманским гашишем, и валяться на ее леопардовых простынях.
Вхожу в коридор, обитый плюшем, под красными чань-фэйскими фонариками. Останавливаюсь и не верю своим глазам.
Передо мной, прямо посреди коридора, Олеся…
На ней яркий макияж шлюхи. Глаза густо подведены черным, слой белой пудры, кроваво-красная помада, блестки на скулах. Дополняют образ туфли на высоченных каблуках, чулки с подвязками и боа из перьев.
Она пьяна вдрызг, или накурилась, или обсажена гамибиром.
– О, Фенхель! – хохочет Олеся. – И ты здесь?! Вот совпадение! Будешь первым клиентом! Ты ведь не против, мам?
Янкова смеется русалочьим смехом. Подмигивает мне.
– Доброе утро, котик! Рад, что зашел. Только глянь – она неподражаема, правда? После четвертой затяжки называет «мамой».
– Какого попирдолия тут творится, твою мать? – спрашиваю я.
– Новая девушка, – представляет Янкова. – Танья. Сегодня дебютирует! Правда, она мила?
– Какая еще Танья?!
Олеся хлопает накрашенными ресницами, надувает щеки. С шумом выпустив воздух сквозь сжатые губы, начинает смеяться:
– Как у этого! Аххаха! Ну, твоего друга! В пьесе его!!
Я вспоминаю, как читал ей пьесу мистера Смеха. История про парня, который сбежал из Города в глушь, встретил там новых интересных людей, влюбился в хорошую девушку и нашел друга…
А в итоге застрелил друга и навсегда потерял любовь. Сильная штука.
Она мне так понравилась, что я поделился ею с этой малолетней идиоткой.
Поворачиваюсь к Янковой:
– Я ее забираю.
Глаза моей старой подруги округляются.
– О, конечно! – говорит она. – Для тебя бесплатно и на любой срок. Ну, в разумных пределах…
– Ты, кажется, не врубилась? Я забираю ее насовсем. Где ее гребаные шмотки?!
Подхожу к Олесе, которая хохочет до слез, тыкая в меня пальцем и зажимая рот рукой.
– Что на тебя нашло? – Янкова искренне недоумевает. – Фенхель, ты даешь нам это помещение, есть договоренности… Это бизнес, мать его, верно? Что, к чертовой матери, с тобой не так?
– Это моя старая знакомая.
Олеся, давясь смехом, съезжает по стене. Сидит, расставив длинные ноги, в бесстыдной и соблазнительной позе. Но вместо похоти это вызывает во мне прилив бешеной ярости.
Опускаюсь на корточки, беру ее за голову, смотрю в расширенные зрачки.
– Эй?!
Насмешливо надувает щеки, качается из стороны в сторону.