Ник Перумов – Некроманты (страница 67)

– А как же мистер Растопи-мой-айсберг-крошка?

– Ох, да иди ты… Ненавижу тебя. Представить не могу, как я могла с тобой трахаться!

– Было довольно мило.

Сменяющая яростную гримасу улыбка делает ее похожей на хорошенькую гимназистку, немного бледную и слегка увлекшуюся экспериментами с маминой тушью (или сапожной ваксой?).

Я вспоминаю ее скандалы. Трижды у меня были проблемы с полицией.

– Как там твой роман? – решила сменить тактику.

– Надо же, ты помнишь!

– Еще бы, – заправляет в мундштук новую сигариллу. – Такая скука… Тебе всегда не хватало ярости. Страсти. Пишешь, как амеба. Для того чтобы написать хороший роман, нужны яйца.

– Это вызов? – беру ее за подбородок.

– Отстань, – дергает шеей, отворачивается. – Секунду назад у меня внутри все кипело. Теперь между нами – снега. Все, не хочу с тобой разговаривать.

– Для чего ты рисуешь?

– Что?

– Для чего рисуешь? – повторяю я, мыслями находясь далеко-далеко отсюда. – Для чего все это… картины, выставки. Просто от скуки…

Она склоняет голову к плечу, думает. Забыла, что не хочет разговаривать, забыла даже про гамибир.

– Для чего? – шепотом повторяет она. – Чтобы… ну, для того, чтобы быть услышанной. Зритель… Тот, кто увидит мои картины…

– Чтобы быть услышанной, – повторяю я эхом.

Кажется, я нащупал важное. Что-то, что не давало покоя все прошедшие дни, тревожило, как монотонная зубная боль, сквозь пьяное марево продолжало настойчиво звать.

Просто быть услышанным. Просто, чтобы тебя заметили.

Например, вы оказываетесь в заднице мира, в охваченной самумом пустыне, под палящим солнцем. И выкладываете на самой высокой точке, которую удалось отыскать – на развалинах фараоновской гробницы – знак своему брату-«летуну». Триангуляция.

Я здесь! Заберите меня!

И когда тебя не забирают… Когда даже элитный гвардейский отряд, последняя надежда на спасение, терпит в пустыне сокрушительное поражение. Просто прекращает существовать, и остается от него один всадник – легендарный и непобедимый ярконник, но всего-навсего один.

И тебе приходится выбираться из ада, по территории противника, под огнем, по песку.

Каждому экипажу положен свой штандарт. Ведь все-таки вы армейская элита, хоть и с репутацией хуже арестантских рот.

И вот ты – все, что осталось от твоего штаффеля, – обмотавшись под комбезом штандартом, пытаешься выбраться к своим.

Спустя много лет все это рикошетом отдается в голове.

И что ты делаешь?

Днем пытаешься быть обычным человеком, самым нормальным из нормальных, сидишь в офисе своей конторки, придумываешь идиотскую рекламу, тебе неплохо платят. А ночью – ночью ты берешь нож поострее… И идешь строить триангуляции из трупов, чтобы кто-нибудь прилетел за тобой и забрал отсюда.

Из этого гребаного города, который ломает своих жителей об колено. Из Яр-Инфернополиса, города похороненных надежд. Города, который населяют призраки и которым управляют мертвецы.

Мне становится смешно. Хохочу в голос, стучу ладонью по перилам. Это шокирует даже безумицу Тамару.

– Что с тобой не так? Приход словил?

– Ох, Тамара… Милая моя девочка… Слушай, сейчас у меня будет одно важное дельце. Не знаю, чем оно закончится… Словом, если завтра я буду еще жив, – может, выйдешь за меня, а?

– Совсем спятил, Фенхель… Иди в задницу!

Она громыхает сапожищами, шелестит хламидой прочь – искать своего кавалера-покойника.

Я смеюсь. Была такая старая коррадская сказка, еще времен Вторжения из Нового Света. Про одного мальчишку в далекой северной деревне, где-то на границе с Фарлецией, который все кричал: «Рубберы! Рубберы идут!» Всякий раз поднималась паника, а потом выяснялось, что маленькому паршивцу просто нравилось смотреть на испуганные рожи односельчан. И когда рубберская волна дошла наконец до этой деревеньки и на виноградниках замелькали плюмажи воинов-ягуаров и их голые татуированные тела заблестели под ленивым коррадским солнцем… Мальчишка прибежал в деревню с этим своим традиционным воплем…

Ему никто не поверил, да.

Видимо, кому-то из деревни удалось выжить – может, попал на невольничий рынок или на галеры. Кто-то должен был донести до нас историю с моралью?

Эта история – про меня.

Если очень долго строить из себя мартовского котяку с хвостом трубой, рано или поздно тебя перестают воспринимать всерьез.

Если очень долго пытаешься что-то забыть, в конце концов, оно нагоняет тебя. И со всей дури бьет по башке.

Я нахожу Кауперманна внизу. С мрачной отрешенностью тянет коньяк.

– Кауперманн, дружище… Сколько лет, сколько зим?

– Прилично, Фенхель. Впрочем, мы пили с тобой на прошлый Новогод. Ты, видимо, забыл?

– Старик… Ты прав… У меня к тебе дело на миллион кредитов.

– Что, собрался кого-то убить?

– Совсем наоборот, приятель. Наоборот. Пошли со мной!

– Стоп-стоп, куда еще? И выпусти мой рукав. Это гребаный «Гаймен и Притчетт», знаешь, сколько стоит такой пиджак?

– Еще бы мне не знать, наш общий дружище Ибис столько раз грузил меня на тему шмоток.

– Ха, на это он горазд.

– Хахаха! Не только на это!

– Да что на тебя нашло, приятель? Снова запутался в бабах? Даже не начинай рассказывать. Мне это все равно. Открою небольшой секрет – сегодня я хочу основательно нажраться. Просто и со вкусом. Если составишь мне компанию – я иду с тобой. Если нет – то катись к чертовой матери, дружище!

– Если разделишь мое маленькое путешествие, то предложу тебе кое-что получше выпивки.

– Излагай.

– Приходилось пробовать гамибир?

– И этим ты рассчитывал купить меня? Да ты рехнулся!

– Давно лазал по крышам?

– Хм…

– Если пойдешь со мной, возможно, нам доведется встретить рассвет на высоте пяти-девяти этажей на границе между Мушиной Топью и Твариными Выпасами с прекрасным видом на наши красные звезды и платиновых соколов. Или мы никогда больше не встретим рассвета.

– Ага, Фенхель… На улице льет как из ведра. Я пока прикончу коньяк, а ты иди и нарой-ка нам пару зонтиков.

Лаалокль-Аатцль-Тцааяс, в просторечии – Латокса. Она же – Империя рубберов, привнесла в нашу культуру много нового. Ставки на хедбольных матчах, где играют отрубленной головой. Или жанр вестерн-синема: страшные кровавые истории из времен Вторжения, провал экспедиции Коламбуса и Флот из Нового Света, беспощадные охотники за скальпами, расширение «живоградов», джунгли наступают на ржаные поля и средневековые замки, жрецы Пернатого жгут инквизиторов и благородных донов на площади в Мурьентесе… Или взять хотя бы томатный кетчуп! Я уж не говорю про тонизирующую «матэ-коку»! Или легендарная потэйта. Это лакомство даже мне не посчастливилось попробовать.

Но гамибир – это, бесспорно, одно из важнейших культурных явлений, привнесенных в Ладию рубберами.

Маленькие конфетки, разноцветные, в форме священных зверьков Аоле‑ва‑аалоков, похожих на мишек. Страстное увлечение богемы, светских хлыщей и порочных светских львиц, завсегдатаев высочайших балов. Популярность наркотика оказалась так высока, что ее приверженцы нашлись даже среди некрократии.

Это не просто вызывающее смертельную зависимость средство для улучшения настроения, снятия стресса, путешествия в собственное подсознание или кратковременного разгона организма.

Гамибир – инструмент, при помощи которого все ваше существо претерпевает метаморфозы. Сожрав пару цветных мишек, вы становитесь чем-то принципиально другим.

Как тщательно засекреченные морт-техники превращают покойников в правящую элиту – некрократов. Как в термометаморфических Котлах тягловый скот, пройдя сквозь процесс «варения», превращается в необычайно выносливых Т-варей или самые обычные скаковые лошади – в грозных ярконей.

Только в случае с гамибиром процесс обратим. Обратим для тела, потому что пережитые эмоции не могут не оставить следа в человеческой психике.