Ник Перумов – Исправленному верить (страница 143)
– Да… Маленькая, ее звали Тантик.
– Глупое имя. Наверное, я после убийства сошла с ума, а сейчас, к несчастью, опомнилась. Вы вернетесь?
– Если вам это нужно.
– Я пока не знаю.
– Вот мой номер.
В бумажнике Шульцова лежал десяток эзотерических визиток, но он положил на полку под реликтовым телефоном институтскую. Последнюю, к слову сказать.
– Вы – смелый человек, – заметил полковник, когда они миновали третий пролет. – Лично я хорошо подумаю, прежде чем сюда вернуться.
– Может, я ошибаюсь, но то, что здесь жило, ушло. Теперь это просто старухи, которые просто плачут…
– Это-то и страшно. – Аркадий Филиппович вытащил сигарету. – Очнуться сразу в старость… Они ведь тоже где-то стояли, пока тут ими жили.
– Скорее всего. В юности мне приходило в голову, что Питер не один, и просвечивает кому-то одно, кому-то другое.
– Вечно курить, глядя на Новую Голландию… И чтобы июнь и сирень. – Полковник усмехнулся. – Ёшкин кот, каких только взяток мне ни предлагали, но тут я почти поплыл. Будь я один…
– Аналогично. – Шульцов вспомнил неожиданную латынь соседа и прозрачный рассвет. – Мне никогда уже не надеть столь безупречных брюк, но вода в Неве стоять не должна – не болото.
– Тоже верно… Я заглянул к Нинели, пока вы занимали старух.
– «И в трещинах зеркальный круг»?
Полковник цитату не опознал.
– Оваловского снимка не видно, но куда интересней, что исчез трельяж. На его месте – комод, пыль на котором если кто и вытирал, то молодая Колпакова. Кстати… – Аркадий Филиппович сделал именно то, о чем хотел напомнить Шульцов. – Валера, ты куда пропадал? Как там у вас? Канарейки не обижают?
Раствор в бутылке с делениями был прозрачным, но следить, как он уходит, Саша могла; девушка смирно лежала на кушетке и глядела на еле заметный овал, а тот потихоньку опускался. Бабуня, когда ей ставили капельницы, боялась, что сестра не успеет повернуть краник и в вену войдет смертоносный воздух. Саша еще в школе узнала, что подобное из-за разницы давлений невозможно, но чужой страх вспомнился отнюдь не из-за желания умереть – девушке мучительно не хотелось возвращаться домой, и, глядя на пустеющую склянку, она почти отрешенно думала, куда идти и где взять денег на цветы.
Всплеск отчаянного неверия прошел, и больше в смерти Дени Саша не сомневалась. Толстый веселый врач объяснил, что у нее друг за другом случилось два шока, после первого она была заторможена, второй ее встряхнул, и теперь она станет не только помнить, но и чувствовать. Саша знала, что он прав, минувший Женский день станет ее вечным кошмаром, границей, разделившей жизнь на две части – никакую серую и бесконечную черную. Дени… Денис Анатольевич мучился происшедшим не меньше и… сделал то, что сделал. Саша понимала, что дело не в ней, просто обман и разочарование стали последней каплей. Думать, что встретил родную душу, и понять, что перед тобой подделка, пародия на твою боль, на твои чувства, а за ней нет ничего, кроме лживой заурядности… Это страшно, это невыносимо страшно и тяжело.
По сути, Дени был убит Гумно-Живицким, а орудием была она, Саша Колпакова. То, что убийца умер раньше жертвы, ничего не меняло.
Вошла сестра, глянула на капельницу, буркнула: «Хватит!» Да, хватит… Саша безучастно смотрела, как вытаскивают иглу и накладывают повязку.
– Голова не кружится?
– Нет. Я пойду…
– Бога ради. – Сестра уже прилаживала на держалку другую бутылку для другого больного.
В коридоре Сашу остановили.
– Вам придется подождать, пока вас не заберут, – сказал человек из полиции. Тот самый, что сидел с ней в кафе. – Вы пережили шок, у вас частичная амнезия.
– Я подписала отказ от госпитализации… Что вам еще нужно?
– За вами едут, и это не обсуждается.
– Мама? – с тоской спросила девушка. – Вы ей все-таки позвонили? Зачем?
– Ваши родственники в известность не поставлены. Вас забирает знакомый.
Пашечка! У него можно перехватить несколько тысяч и узнать про похороны. Некцы и Оваловы – родня… Если Пашечка догадается, неважно. Теперь неважно – смерть перечеркивает многое. Да, она любила Дениса Анатольевича, и что?
– Вы будете ждать?
– Да.
– Как вы себя чувствуете?
– Спасибо, хорошо.
Она спокойна, она может отвечать, она все понимает, она даже не плачет. Это от лекарства или от бесчувственности, о которой ей твердят мама с бабуней? Дени мертв, а она думает, как снять квартиру и где найти приработок. На стипендию не проживешь, ее кормит и одевает мама, а она расплачивается телефонной удавкой, одиночеством, молодостью, которой почти не осталось. Девушка в двадцать шесть! На медосмотре ей сперва не поверили, а потом с оскорбительным смешком пожелали поскорей выйти замуж, имея в виду совсем другое. Дени обманулся еще и потому, что старых дев сейчас не бывает… Господи, ну почему пан Брячеслав не попал под поезд месяцем раньше?!
– Александра? Как вы?
Коротко стриженный человек в кожаной куртке поверх серого свитера. Совершенно незнакомый.
– Кто вы?
– Капитан третьего ранга Степаненко. Вы меня не узнаете?
Метро… Моряк в черной шинели и страх – глупый, непонятный… Ночные дворы, лед, двое из темноты, короткая драка. Имени спасителя она не запомнила, только звание.
– Вы сегодня без формы.
– Так получилось. Я провожу вас домой.
– Мне надо в морг. Там… Там…
– Хорошо, я провожу вас в морг.
– У меня нет денег на цветы… На фрезии… Это были фрезии; Дени думал, я пишу стихи, а я не писала. Он думал, я лгала… Но я… Я отдам!
– Конечно, отдадите, – согласился Степаненко.
У лифта их пихнул тащивший лестницу дядька в робе. Капитан поморщился, и Саша отстраненно спросила:
– У вас что-то с плечом?
– Ерунда. Идемте, нам надо купить фрезии…
– Девушка отделалась истерикой. – Полковник убрал телефон. – Ничего, откачали… Юрка ее куда-то повел; если дурак, то домой.
– Она что-нибудь помнит?
– Не больше нас с вами, но то, что она сняла угол у Нинели и отказалась говорить с матерью, подтверждает. Надо думать, к… Новой Голландии Александру отправили в ночь с восьмого на девятое марта. Степаненко рассказал больше. За аркой стало можно повернуть, он опрометью кинулся назад, поднялся в квартиру, выдрал Овалова из рамы, но его отражение в зеркале осталось. Юрий, недолго думая, засадил по нему вашей бутылкой. Опомнился он в той же комнате, но трельяж сгинул, а на кухне уже рыдали. Герою-североморцу удалось выскочить незамеченным, что и неудивительно: старухам было не до гостей. А теперь рассказы-вайте вы.
– Прямо сейчас? – устало спросил Шульцов.
– Именно, – отрезал Аркадий Филиппович. – То, что знают двое, знает свинья, а за то, что знает свинья, убивают на порядок реже. Ваша гипотеза подтвердилась полностью?
– Лучше сказать, она не была опровергнута. Аркадий Филиппович, я сейчас не в лучшей форме, мне проще отвечать на вопросы…
Они как раз вернулись в ту самую кондитерскую, где сидели днем; девушка за стойкой их узнала и вытащила пакет с надписью «Североморск».
– Вы за ним?
– За ним, – подтвердил полковник. – Два кофе и два по пятьдесят коньяка… Вопросы, говорите? Если я правильно понял вас и не совсем позабыл Куна, у хозяйки перекрестков есть имя. Одно на троих, и как-то оно не вяжется с пылищей и старьем.
– И у Спадникова, похоже, не вязалось, – подтвердил историк, понимая, что именно коньяка ему сейчас и не хватает, – только «в каждой луже запах океана», а в озере или море тем паче. Те… То, что поселилось, проявилось, завелось в Петербурге, явно родственно тому, с чем имели дело эллины, но вряд ли полностью идентично. Пантера не есть пума, а пума не есть рысь. Разные ландшафты, разный климат, разная добыча, разные узоры на шкурах и размер. Впрочем, пантера – это как раз Дионис… Когда я с подачи Спадникова занялся спором Диониса с Гекатой, мне и в страшном сне не могло присниться, куда я сую руку…
– И кто ее пожмет. Вы решили, что Спадников догадался, поскольку он фотографировал дом, а потом его с женой убили?
– Я бы добавил сюда академика Сущенко. Эта сволочь была здорова, как Минотавр, и вдруг инсульт. Объяснить же смерть «Надежды Константиновны» лично я могу лишь тем, что бедняга что-то знала, не зная, и могла подать мысль уже мне. Мы ведь с Комаровой все время крутились рядом, то ли случайно, то ли нас вели… Вел.
– Поп с мороженым?
– А с шавермой не хотите? Первый раз я встретил его на кладбище в день памяти Спадникова, потом он объявился в Автово, не дал нас с Комаровой заживо сварить, расчистил дорогу к перекрестку… Вы упомянули, что шум поднял пьяница?
– Верхний жилец пошутил с баллончиком дряни, которую подмешивают в газ для запаха. Где взял, не помнит, был пьян… Ваш намек очевиден, но почему священник?
– А почему старухи в «закидашнике»? Юноша в тунике и венке из плюща в наших широтах выглядел бы странно, хотя явился же не чуждому дионисийского экстаза Блоку некто «в белом венчике из роз»… С другой стороны, Дионис не менее беспощаден, чем Геката, и при этом склонен к мистификациям и чудесам. Вы в Риме не бывали?