Ник Перумов – Исправленному верить (страница 142)
Полковник дважды назвал номер, Степаненко повторил. Историк заставил себя посмотреть на Сашу, та все так же блаженно улыбалась, но теперь это казалось неприятным. Раздался плеск – Юрий обошелся без прощаний и пожиманий рук. Кажется, в
– Только сейчас понял главное, – признался историк. – Это препятствие не для меня, так что я в любом случае оставался.
Полковник вытащил плоский наградной портсигар, красиво и старомодно закурил; таких манер у него прежде не наблюдалось.
– Вы изменились, Олег Евгеньевич, – заметил он. – Caesar ad Rubiconem.
– Aut Caesar, aut nihil, – бездумно откликнулся Шульцов.
Они ждали, стоя под который уже час розовеющим небом, а в поглотившую Степаненко арку летела чайка. Пахло водой и сиренью, Аркадий Филиппович дымил своей сигаретой, Шульцов думал о Марине с Соней и о глупых до чудовищности ссорах, которые заводят за перекресток.
Все было как в романсе, как в кино, только красивей и чище. Промытый светлым стремительным дождем воздух пах тревожно и сладко – на Марсовом цвела сирень, и ее аромат долетал сюда, к томно изогнувшемуся каналу, а вдали, задыхаясь от счастья, плакала виолончель. Саша не представляла, что рождающаяся в Мариинке мелодия может донестись сюда, и это тоже было чудом, как и встающие из кипения листвы стены Новой Голландии. Недостроенная и странная, сегодня она казалась вратами в иные, счастливые миры…
Будь на то Сашина воля, девушка осталась бы в этом вечере навеки: опьяненная единением весны и лета, она забыла все свои беды и обиды, она почти не вспоминала даже Дени, а он появился, равно нежданный и ожидаемый. Вышел из высокой арки по ту сторону канала, расстегнул ворот рубашки и задумчиво оперся на обнявшую воду литую ограду, которой прежде не было. Его тоже манили эти места, эта теплынь, эта почти неуловимая музыка.
Завороженный пустым, пронизанным розовым светом городом, мужчина не замечал замершей на том берегу девушки, но Саша чувствовала – их непониманию, их одиночеству, их тоске настает конец. Через несколько мгновений человек, которого она любила, любит и будет любить, знакомым движением отбросит назад мушкетерскую гриву и посмотрит перед собой… Его взгляд, узнавание, улыбка, приветственный взмах рукой – все это было впереди… Скрывая слезы, они будут стоять друг напротив друга, а потом, все убыстряя шаг, пойдут вдоль канала к узкому, скрипучему мостику, чтобы встретиться на его середине. Там пальцы коснутся пальцев, а губы – губ, но ожидание счастья едва ли не прекраснее его самого!
Акварель питерских небес, игра бликов, два склоненных над водой лица. Она видит, он еще нет, но знают оба…
– Александра Сергеевна, – мужской голос был незнакомым, но приятным, – как вы понимаете, мы не можем отмахнуться от того факта, что покойный Овалов звонил вам за несколько часов до своего самоубийства…
– Как, – не поняла Саша, – Дени… Что вы несете?! Этого не может быть!
– Александра Сергеевна, – удивился сидевший перед ней мужчина лет тридцати с небольшим, – мы же с вами говорим почти час… Александра!
– Я должна идти! – Саша вскочила, опрокинув пустую чашку. Она сидела в каком-то кафе и не замечала, она пила кофе с сахаром и не замечала, она говорила о смерти Дени неизвестно с кем… О смерти?! Но Дени жив, жив, жив!!!
– Я пойду к нему. Нет!.. – Впервые в жизни Саше хотелось убить. – Вы мне что-то подсыпали! Такие, как вы, всегда подсыпают. Я… Этот… Официант, тут со мной преступник! Милиция! Вызывайте милицию!!!
– Александра Сергеевна…
– Девушка…
– Что?! Что за хрень?
– Обычная пьяная истерика, зайка. Ничего интересного.
– Не представляю, как так можно…
Дени умер? Когда?! Где? Зачем она здесь? С кем? Бабуня ведь говорила, и мама… Нельзя знакомиться на улице… Но Дени?!
– Вы врете! Вы все врете, все… Вам нужна наша квартира! Я ничего не буду подписывать… Что вы мне подсыпали? Что вы врете про Дени?! Пустите меня! Что вам надо?!
– …! Звоните же в «Скорую»! У меня руки заняты…
– А мили… полицию?
– Удостоверение в куртке. В моей! Ё-моё, да не копайтесь же вы! Нужно противошоковое и… и от сердца…
Когда кандидат исторических наук Шульцов был то Олежкой, то Олежеком, он умел летать. Не всегда, а только поздней осенью и в начале весны, когда шел мокрый крупный снег. Серые холодные перышки неподвижно висели за кухонным окном, а Олежка вместе с широким подоконником поднимался куда-то вверх. Сейчас шел такой же снег, но окно было чужим и грязным – ни целебных бабушкиных столетников, ни хотя бы шторы.
– Приключеньице, – проворчал стоящий рядом Аркадий Филиппович. Шульцов сперва удивился, что полковник без формы, а потом как-то сразу вспомнил все.
– Где Юрий? И… Саша?
– Черт его знает… Или не черт, а ваш поп. Старухи, похоже, уже дома. Будем с ними объясняться или попробуем скрыться?
– Мимо статуи с котом?
– Мимо статуи не выйдет, – отмахнулся сосед. – Нет там больше никакой статуи, и миски нет, и двери. Замуровано, в точности как на поэтажном плане.
– Тогда что там?
– «Закидашник», как выражается Юрка. Не верите – посмотрите.
Олег Евгеньевич верил, но посмотреть пошел. Коридорчик был забит под завязку, проход утыкался в сундук, увенчанный перевернутым круглым табуретом для пианино. Слежавшаяся в серый войлок пыль свидетельствовала, что здесь годами не ступала ни нога, ни лапа.
– Кстати, – заметил полковник, – тут больше нет шерсти. Так бегство или переговоры?
– Можно… Можно сказать, что я зашел по просьбе Комаровой, было открыто, и с разрешения участкового, или кто тут следил за порядком, вошел в квартиру, а вы – со мной. Который сейчас час?
– Восемнадцать двадцать четыре. Значит, говорим?
– Да. – Шульцов постарался придать голосу твердость. – Нужно увидеть трельяж Нинели… Я про фото Овалова.
– Согласен. Одну минуту. – Сигнала слышно не было, видимо, полковник перевел телефон на беззвучный режим. – Да, я… Мы еще на объекте… Да… Понял… Свяжемся позже. Такие дела, Олег Евгеньевич. Пьяного балбеса, заварившего всю эту кашу с газом, поймали, так что отсутствие предварительного сговора нам гарантировано…
– Послушайте, – перебил соседа Шульцов. – Кажется, плачут.
Мысль о призраках была нелепа, но только не в этой квартире. Пробираясь «закидашником» навстречу глухим всхлипам, историк был готов к чему угодно, а увидел всего лишь трех сгрудившихся на кухне старух. Горела одинокая лампочка, судорожно вздрагивали плечи Нинели, рядом на полу посверкивал стразами беретик. Клавдия стояла у плиты, Розик пыталась закрыть дверцу гороподобного буфета с разнокалиберными морозными стеклами, дверца скрипела, но не закрывалась, а Розик… У Розика тряслись руки.
– Я говорила… – бубнила Клавдия. – Здесь… нечисто… Освятить… пасхальная неделя…
– Как же так? – Тоненький голосок Нинели царапал душу, будто писк брошенного котенка. – Тут так страшно… Настоящая дыра… Кто вы? Вы тут живете?
– Нет.
– А мы? Она вот говорит, это моя квартира. Но я так не могла…
– Вы меня не узнаете? – с оторопью спросил историк. – Я приходил к вам вчера. С участковым врачом. С врачами…
– Вот, – встрепенулась Клавдия, – вот! Вы ж хахаль той, синеглазенькой, что меня в больницу сватает? Ну скажите же им…
– Можно не говорить. – Розик поискала глазами вокруг себя, оторвала кусок какой-то картонки, сложила, сунула под дверцу, и та сдалась. – Видимо, все так и есть, мы тут живем.
– У вас входная дверь открыта, – встрял будто только что вошедший полковник, глядя на Нинель. – Что-то случилось?
– Да… Нет! – Старушка вскочила, подняла беретик и, закрыв им лицо, бросилась в ванную.
– У нее шок, – объяснила Розик, – идемте, я вас провожу… И дверь закрою.
– Мужчина! – окликнула Клавдия. – Вы им скажите… Лечиться им надо, обеим… Склерозницы, если не хуже! А Ольга Глебовна ваша пускай мне звонит… Мне!
Зеркальные шкафы все так же отражали друг друга, порождая бесконечность и неся в себе старые шубы и керосинку. Великая тайна бытия, узнав которую закроешь лицо беретиком и заплачешь.
– Ужас, – Розик смотрела в одно из зеркал, – я ужас… и всё ужас… Страшное это чувство – не просто понять, что жизнь кончена, – проглядеть, как она прошла. Как ты стала развалиной… Час назад я не сомневалась, что хороша, что у меня все еще будет.
– Помочь вам выкинуть этот хлам? – внезапно предложил Шульцов.
– Я бы не торопился. – Аркадий Филиппович небрежно провел рукой по дверце, и та открылась, явив набитое шубами-удавленницами нутро. – Здесь многое можно продать, даже не вынося из дома. Сейчас мода на довоенные вещи, а тут есть и дореволюционные.
Розик думала о другом.
– Теперь и мне кажется, что я вас видела, но как-то странно. Так сны вспоминаются.
– Мы играли в кинга, пока моя подруга осматривала вашу соседку.
– Не помню… И помню. Меня эта эвакуация словно в старость швырнула. Не пойму, сплю я или, наоборот, проснулась.
– А твари… То есть ваша собачка и квартирный кот? Где они?
– Я держала собачку? Только не это. Сеттер, английский, был у моего мужа… У меня ведь был муж, я его любила, и я его убила… Как в песенке поп – собаку. Сейчас уже не докажешь.
– Поверьте, мы не собираемся…
– Я о другом, – махнула узкой рукой «Медея». – Это мне, мне не доказать, что я – убийца, а в психиатрическую не хочу… Вы уверены, что у меня была собака?