Ник Перумов – Хедин, враг мой. Том 1. «Кто не с нами…» (страница 47)

Увлекаемое её движением сгорело и распалось. Но суть Нового Бога Хедина, его частица, отправленная, казалось бы, на верную гибель, не сгорела и не распалась.

Хедин-исполин лишь улыбнулся. Это было ново. Неожиданно. Это не входило в расчёты. Он уже узнал многое из желаемого и много такого, чего никак не ожидал увидеть.

Нагая сущность, квинтэссенция того, что является Новым Богом, не сгинула, столкнувшись со сферой наступающего чудовища. Распалось всё остальное, все поддерживающие и направляющие заклятия, частицы пустоты, увлечённые полётом; распалось всё, составляющее форму.

Осталось содержание, то, что отличало сперва Истинного Мага, а затем – Нового Бога от прочих обитателей Упорядоченного.

Казалось немыслимым, что любое начало из принадлежащих Упорядоченному способно выдержать соударение с растущей границей Неназываемого.

Хедин, распростёртый по-над всем сущим, ощущал часть себя, но лишь ощущал. Из чёрной сферы вырваться не могло ничто, никакие чары или заклятия не принесли бы вестей.

Однако Познавший Тьму по-прежнему чувствовал эту часть себя. Какая-то связь сохранялась, несмотря ни на что, ибо даже в логове Неназываемого не нашлось сил, способных уничтожить нечто, вложенное самим Творцом – ну, или самим Упорядоченным, в зависимости от точки зрения.

Хедин-распростёртый видел, воспринимал и осознавал массу иного. Смятение и растерянность служителей в немногочисленных храмах, ему посвящённых. Замешательство не ведавших ни о нём, ни о Ракоте, но ощутивших странные колебания в обычно покойно текущей силе.

Среди этих ощущений, которые он собирал, словно коллекционер, нанизывающий на острые иглы редких бабочек, появились некие совершенно новые. Его собственные, переживаемые отторгнутой частью некогда единого Хедина.

Они пробивались обратно, опрокидывая все, казалось бы, незыблемые законы Сущего.

Он помнил последние мгновения перед ударом о чёрную стену. Тот, кто его послал – он сам, да, – наблюдал за происходящим холодно и отстранённо. Иначе было нельзя.

Он распадался от ужаса, он давал волю страху – и страх, похоже, сгорел в момент, когда раскалённая игла вонзилась в чёрную стену. Хедин запомнил этот миг, распавшийся на исчезающе малые мгновения.

Хотелось кричать, биться, но голоса он был лишён, как и рта, и вообще тела. Белый огонь, ничего больше. Огонь, лишённый структуры, единый и неделимый. Монополь, как сказали б иные мистики.

Чёрная стена вовсе не была «щитом», или «бронёй», или «доспехом». Она не была и «стеной», то есть «преградой». Просто граница, предел, за которым уже начинался Неназываемый.

Сейчас Хедин понимал, что случилось.

Неназываемому открыли дорогу некие заклятия Ракота, следовательно, какое-то взаимодействие со всеуничтожающей субстанцией всё же было возможно. Заклятия, которые не распадались, а каким-то образом смогли проникнуть к чудовищу и создать для него некую «нору», Путь, если угодно, в глубину Упорядоченного.

Нет, обратить эти чары было невозможно. Однако они доказывали, что не всё, соприкасающееся с Неназываемым, уничтожается немедленно.

В это с трудом верилось. Однако же вот оно, естество Хедина, внутри чёрной скорлупы…

Познавший Тьму не мог понять, почему ему удалось сохранить контакт с частицей себя, как его ощущения преодолевали непреодолимое и посредством чего осуществлялась эта связь – не мог, да и не стремился. Сейчас он просто смотрел.

Неназываемому доставалось не только пространство. Он жадно поглощал также и время, однако подвергнуть его распаду не получалось даже у него.

Хедину представало нечто вроде бесконечного тоннеля или, по крайней мере, выглядевшего бесконечным. Стены его, однако, казались рыхлыми, ячеистыми, проницаемыми, и сквозь них проваливалось нечто, та самая пустота, перетёртая во столь мелкую пыль, что её и пылью-то назвать было нельзя.

Хедин-великан, остававшийся простёртым надо всем Упорядоченным, вдруг ожил в сознании Хедина-частицы. Он увидел нечто очень, очень важное и тщился это передать.

Бешеный водоворот новосотворённой пустоты утратил симметрию и стройность. Он бился во врата ближайших миров, как волны бросаются на берег во время бури. Такого не случалось никогда, ни разу за все бесконечные века, пока трудились сдерживающие Неназываемого чары.

Хедин-гигант, оставшийся позади, видел сейчас, как в одном из этих миров, обычном, заурядном, потоки сошедшей с ума магии крушили, подобно тому как льдины в ледоход крушат опоры мостов, – крушили и разрывали тонкие связи, удерживавшие местное царство мёртвых на привязи.

Словно гигантская рука, походя ломающая ветку, так и потоки пустоты сломали призрачный мост, по которому эоны подряд шли и шли отжившие своё души. Точно подхваченный половодьем дом, сорванный с фундамента, пузырь царства мёртвых дрогнул, качнулся, поплыл прочь – прямо к раздувающейся чёрной сфере Неназываемого.

Хедин-великан наблюдал; наблюдал с некоторым отстранённым любопытством. Что с ним случится дальше, с этим царством? Расточится, столкнувшись с чёрной стеной? Не доберётся даже и до неё, сгинет в яростном вихре?

Хедин-частица, сделавшийся белым пламенем, падающий и падающий к центру чёрной сферы и никак не могущий его достигнуть, видел и ощущал всё это, видел и ощущал – и ненавидел самого себя за это, достойное лишь Великого Орлангура, снисходительно-равнодушное любопытство.

Сколько времени прошло тут, сколько там? Наверное, не сказал бы и сам Дух Познания. Но отвалившаяся область отживших душ выдержала напор – точно так же, как и крепкая бревенчатая изба далеко не сразу поддастся ярости половодья, даже будучи сорвана с извечного места.

А потом обитель мёртвых столкнулась с чёрной стеной.

Столкнулась – и на волю вырвалась целая плефора ужаса и отчаяния. Души, хоть и обречённые на бесконечное заключение, не хотели последнего, необратимого распада.

Потому что даже и в смертной тени сохраняется надежда, пусть и сколь угодно призрачная.

Удар.

Хедин – белое пламя вздрогнул. Оказалось, даже здесь он способен ощущать боль. И свою, и чужую.

И наверное, это было последнее, что ещё его удерживало.

Всё, что слагало оторвавшееся царство, разлетелось трухой, мгновенно вспыхнуло, оказалось втянуто чёрной пастью.

Всё, кроме душ.

Хедин, замерев, видел, как огромное скопище душ вдруг оказалось по ту же сторону чёрной стены, что и он сам. Их по-прежнему влекло глубже и глубже в бесконечную воронку со стенами, что сужались, сужались, но окончательно сомкнуться всё никак не могли.

Их не смогло уничтожить то, что измалывало в нечто мельче самого мелкого даже «пустую пустоту».

Всё в Упорядоченном есть отражение воли Творца, но в чём-то Его осталось больше.

Живое, то, что остаётся существовать и после смерти плоти, – над ним оказался не властен даже Неназываемый.

Искры дыхания Творца обернулись Древними Богами. Их не смогли истребить даже те, кто звал себя «любимыми детьми Творца».

Души смертных… наверное, чем-то они схожи с теми же Древними.

И недаром, получается, гонялся Неназываемый именно за живыми, за наделёнными душой.

Они не гибли в нём, не распадались.

Они становились… чем?

Ответ напрашивался.

Козлоногие.

Но надлежало убедиться.

Впрочем, Хедин пошёл на всё это не ради них.

Белый огонь смешался с серыми тенями, вырвался вперёд, увлекая за собой.

Он не может отступить.

Он – Хедин Познавший Тьму.

Во врата замка входила сияющая дева, дева с пламенем вместо волос. Она словно плыла над старыми плитами, под древней аркой, под ржавыми навершиями опускной решётки, мимо башен, где из трещин выбивались зелёная трава и молодые деревца.

Дремавший в привратной будке старик, только что сладко похрапывавший на полуденном весеннем солнышке, охнул, ахнул, уронил ржавую алебарду, загремевшую по камням.

Протёр глаза, раз, и другой и третий. Схватился за сердце. И лихорадочно заковылял к верёвке, привязанной к языку столь же старого, как и всё вокруг, и давно ржавого колокола.

Неожиданно глубокий, густой, тревожный звук поплыл над древней и сонной крепостью. Отразился от стен, обхватил башни незримыми объятиями, заглянул в узкие зарешечённые бойницы.

Замок замер, не веря, боясь поверить.

Караульщик щурился, поднеся ладонь козырьком к глазам, подбородок его дрожал, как и колени.

Дева с огнём-волосами проплыла мимо. Караульщика обдало жаром, и ещё – лёгким, легчайшим ароматом.

Она повернулась – караульщик заморгал, по морщинистым щекам потекли слёзы.

Вьются, струятся языки пламени, что у девы вместо волос. Сияет белое платье, белее горных снегов, белее всего, что есть на свете. Старик-алебардист тщился взглянуть деве в лицо – и не смог. Просто не смог, и всё.

Но не сомневался, что он, этот лик, прекраснее всего, что он видел в своей жизни, прекраснее всего, что вообще есть в этом мире.

Она молча протянула руку. А может, это был просто взмах белого крыла.

Прохладная длань коснулась потного морщинистого лба старого воина. И он замер, зажмуриваясь, закрывая глаза, готовый умереть прямо сейчас, потому что ничего прекраснее в его жизни, не сомневался он, случиться уже не могло.

«Спасибо, мой верный», – прозвучало в его сознании. Голос переливался и звенел хрусталём весенних ручейков, пел птичьими перекличками; он проникал в самую душу.