Ник Перумов – Хедин, враг мой. Том 1. «Кто не с нами…» (страница 49)
Там, где кончалось «падение» и начинался тот самый «ход», – там засело, сжалось, скруглилось Нечто.
Неназываемый. А может, Неназываемая. Или Неназываемое.
Без формы, абсолютно. Без формы, без цвета, без размера, без иного признака, свойственного тому, что существует в Упорядоченном.
Потому что сам Неназываемый даже здесь, в сердце чёрной сферы, был не существом, не сущностью, не камнем, не скалой, не чудовищем.
Он был изменением в ткани самого пространства. Если текущую от Источников новосотворённую пустоту уподобить ткани, то Неназываемый был дырой от сучка в доске, по которой скользит эта ткань.
Души плыли туда, Хедин вбирал в себя их шёпот. Они словно торопились высказать всё накопленное, словно не сомневались – он, Новый Бог, вынесет их слова отсюда. Пусть в нём, но они будут существовать дальше.
Если, конечно, он не найдёт способ вырвать их даже и отсюда.
Нет, он не мог познать Неназываемого. Познать Тьму сумел, но здесь – даже его сознания не хватало, чтобы вместить подобное.
Ведь сперва ему казалось, что «конец» наступит, когда он достигнет границ чёрной сферы, однако это оказалось лишь вратами, преддверием.
Мало-помалу, но души опередили его. Они убыстрялись – Хедин же, напротив, замедлялся.
А потом души начали исчезать. Исчезать, не достигнув закуклившегося Неназываемого. Не увидел Хедин и памятных по самому первому вторжению вызванного Ракотом страшилища чёрных щупалец, что гонялись за живыми в обречённом мире.
Нет, души просто исчезли, оставляя на своём месте провалы в пустоте. Словно обменялись местами; души – «туда», а обратно – пустота в пустоте.
А потом Хедин остановился. Души исчезли; он ничего не мог сделать, не мог ничем им помочь, и эта несправедливость обжигала. Он никогда не прозывался «Владыкой Мёртвых», но сейчас готов был бы многое отдать за подобное звание.
Здесь нет привычной силы, нет магии, она не просачивается сквозь чёрную сферу, гибнет на её границе. Черпать что-то можно только в себе.
Его коснулось – нечто. Коснулось внутри и снаружи, точно бестрепетно сунув руку в полыхающий белым костёр.
Ни слов, ни понятий у Неназываемого не было. И быть не могло, но они оставались у тех душ, что ему удалось заполучить.
Исчезнувшие души тем не менее кричали, говорили, шептали. Стонали, выли, рыдали. В этой какофонии, обрушившейся на Хедина, почти ничего невозможно было разобрать – каждый голос говорил только о себе, про себя и за своё, не в силах осознать ничего иного.
В накатах и откатах, приливах и отливах этого потока Хедину чудился некий порядок, некая последовательность, упорядоченность…
Но вот души умолкают одна за другой, и чувство Познавшего Тьму, будто ему удалось уловить некие закономерности в омывавшем его шуме, исчезает.
А там, далеко-далеко, в Упорядоченном, Хедин-исполин видит, как словно из ничего возникают козлоногие. Возникают в потоках пустоты, рушащейся в бездну Неназываемого.
Есть, понимает теперь Хедин, иные дороги через Упорядоченное. Несхожие с Межреальностью, несхожие с пространством обычных миров.
Таков, очевидно, и сам Путь, что прокладывает Неназываемый.
Хедин, ставший белым огнём, понимает, что пора.
Он знал, на что шёл, когда отправлял сюда часть себя самого.
Он закрывает глаза. Несуществующие, оставшиеся только в памяти.
Сигрлинн – ты не подведёшь, я знаю.
Он знает, как возникают козлоногие. Он знает, как устроен Путь, хотя и не сможет повторить ничего подобного.
Он должен…
Он должен остаться здесь.
Заклятия, предусмотрительно оставленные подле священного Урда, сделают своё дело… если сделают. Он мог лишь надеяться.
Потому что тот Хедин-гигант, вольготно растянувшийся по-над всем Упорядоченным, с Планом справиться не сможет.
И это Познавший Тьму тоже знал, когда ещё только начинал плести исходные заклятия.
Знать бы ещё, чем ответит пресловутый Закон Равновесия.
…Там, далеко-далеко, в Упорядоченном, другой, большой Хедин, Хедин-вселенная, чуть было не хлопнув себя по несуществующему лбу, привёл в действие тщательно составленные чары.
Чары, направленные на него самого.
Он начинал стремительно сжиматься, сокращаться, поднимаясь туманом над протянувшимися из конца в конец Сущего жилами, где струилась кровь Упорядоченного.
Белый огонь Хедина-частицы, давно переставшего быть, само собой, и белым, и огнём, ощутил, как его начинает нести, подхватывает странная, небывалая, никогда доселе не ощущаемая сила.
Он разом и проносится мимо сжавшегося клубка-провала, сути Неназываемого, и оказывается без какого бы то ни было временного зазора за пределами чёрной сферы, по-прежнему жадно поглощающей новосотворённую пустоту.
Правда, не весь.
Часть его остаётся там, в чёрной сфере. Часть? Тень? Отпечаток? Копия?
Словно та пустота, неведомым образом перенёсшаяся сквозь чёрный предел и заполнившая оставленную им «вмятину», подобно расплавленному металлу, заполняющему форму в мастерской литейщика, обратилась в подобие его, Хедина.
Он не дал овладеть собой ни ужасу, ни даже просто озабоченности.
Он возвращался – потому что вокруг Обетованного вот-вот вспыхнет битва.
Но что-то так и осталось позади, осталось если не навсегда, то… надолго.
Время терять нельзя, План очень плотен, без щелей и лакун.
Хедин возвращается, стараясь не думать об оставленном Неназываемому сознании.
Глава 7
Сильвия Нагваль, дочь Красного Арка, носительница крови Хаоса, как ей нравилось думать о себе, перевернулась на спину и открыла глаза. В зев пещеры пробивался свет, свет Междумирья, где миновала очередная странная «ночь» и наступил не менее странный «день».
Это была новая стоянка её армии. Армии Свободных Гоблинов Долины. Армии, что даст свободу всем рабам, гнущим спины на ленивых и злых волшебников, захвативших себе уютный благоустроенный мирок и держащих в оковах изначально вольное племя зеленокожих.
Гоблины-метельщики, грузчики, золотари и прочее, прочее, прочее – бежали к Сильвии десятками. Каждую ночь лазутчики пробирались в Долину и каждое утро возвращались с новыми и новыми бойцами. Сильвия не могла собрать многотысячную армию – магам прислуживало не так уж много зеленокожих – но на десять полнокровных сотен она рассчитывала.
Для её планов, во всяком случае, этого хватит.
– Гхоспожа? – У порога отбивал земные поклоны Грабух, немолодой уже гоблин. В Долине он был старшиной уличных метельщиков, и как-то так получилось, что в Армии Свободных Гоблинов он оказался «первым после первой». Был он морщинист, маленькие глазки горели умом и хитростью; а ещё – выношенной ненавистью.
Честное слово, думала Сильвия, глядя на подрагивающие длинные уши гоблина, кто в Долине додумался до этой гениальной идеи – набрать рабов?
Собственно говоря, рабами зеленокожие формально не были. Их никто не покупал и не продавал, детей не отнимали у родителей, не разбивали семьи. Им даже платили скромное жалованье. И при желании каждый мог убираться на все четыре стороны.
Другое дело, что ни один гоблин сам по себе не отыскал бы дорогу к обычным мирам, да что там «не отыскал»! Редко кто из простых смертных рождался с талантом странствовать между мирами, хотя среди слуг Долины такие встречались, пожалуй, чаще, чем где бы то ни было.
Но теперь благодаря Сильвии никто из гоблинов, что служили магам, не думал о себе иначе, чем о «рабе».
Они забыли, что в Долину они пришли добровольно. Вербовщики обещали зеленокожим, теснимым и гномами, и людьми, и эльфами, а зачастую – и старшими собратьями-орками, тихую, спокойную жизнь в месте, где никто не будет голодать, ни с кого не спустят кожу, сделав из неё барабан, никого не сожгут на костре, как «богомерзкое и Спасителю противное создание».
А в обмен всего-то и требовалось – выполнять несложную работу. Не шибко почётную, грязную, за гроши. Ну так никто и не обещал гоблинам все сокровища царств эльфийских; обещали спокойствие, и его зеленокожие получили.
Сейчас об этом все забыли.
Потому что так сказала Дочь Хаоса.
Её слова будили додревнее, почти полностью забытое, ушедшее даже из мифов и легенд – в детские сказки.
Воспоминания о том времени, когда гоблины были многочисленны и могущественны.
Когда служили Древним Богам, суровым, любящим кровавые жертвы и кровавые же, смертельные игрища на аренах.
Когда выживал сильнейший, когда лишь воины и шаманы были угодны Богам.
И когда сами Боги были близки и понятны, самолично спускаясь с горних высот или поднимаясь из тьмы пещер насладиться мучениями и смертью жертв, выпить горячей крови, втянуть в себя последний вздох.