Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 16)
- Какое лицо? – машинально переспросил я.
Из зеркала позади фотографов на меня действительно глядело не то опухшее после бессонной ночи в баре лицо, что я видел утром, покидая лофт. Над ним несколько часов колдовали две молоденькие девицы в бездушных черных футболках с моей подписью на груди.
- Счаст-ли-во-е, - пропел Югин, - счастливое лицо, Влад, какое у тебя еще может быть-то? Ты – писатель, ты – герой, ты трахаешь принцессу! Люди тебе завидуют, люди хотят быть тобой, а мы на этом делаем деньжата!
Ну да. Мы «двигались». Хотя по ощущениям после возвращения с острова я завис в состоянии непролазной стагнации. Я посмотрел на левое запястье, где изумрудно-зеленым, как пачка ментоловых «Pall Mall», сиял циферблат не по чину дорогих часов. Младшая стрелка недоброжелательно приближалась к двум.
- Слушай, скажи им, чтобы закруглялись. Мне с туристом гулять сегодня, я тебе говорил…
Югин недовольно хмыкнул, но все же движениями рук повелел фотографам удалиться. Несмотря на внушительный стаж пребывания в Королевстве, мэлендский уралец знал еще хуже меня, зато язык жестов отточил до совершенства. Наверняка он отличный игрок в «Крокодила».
- Слышь, Влад, - заговорщически шепнул он мне в ухо, пока замешкавшийся светописец разбирал в углу аппаратуру, - у меня есть прекрасная идейка! Может, выпишешь мне пропуск, и я приду навестить тебя в тереме? Давненько там не был!
Да уж, прекрасная идейка, ничего не скажешь.
- Пропуска у нас принцесса обычно выписывает, - промямлил я.
- Ну ты это, выеби ее хорошенько, чтобы точно не отказала!
Мне бы стоило одернуть Югина и грозно попросить не говорить в подобном тоне о моей женщине, но я лишь продолжил мямлить:
- Попробую.
С момента моего возвращения минуло несколько месяцев. Заголовок утренней газеты гласил: «В Юпилучче семь дней подряд ничего нового не произошло». Но на самом деле жизнь кипела с интенсивностью китайской пароварки. И здесь я считаю необходимым сделать небольшое отступление и обрисовать, что творилось в столице.
Липрейт готовился стать королем. В столицу он въехал не на танке, как мечтал, а на старом, с откидной крышей, «Щрагюдоне» цвета виолан. Народ, заранее обученный и оплаченный, бросал под колеса спелые ананасы, отчего весь главный проспект затянуло приторно-влажной мякотью.
Здоровье действующего монарха значительно улучшилось. Не то чтобы Пуннор вскочил со смертного одра и пустился в пляс, нет. Он просто перестал умирать. Как будто сама Смерть, постояв у его постели, пожала плечами и пошла искать кого-нибудь повеселее. Наверное, даже ей наскучил затяжной монолог о судьбах нации. Организм короля вступил в фазу липогенеза, тело снова расползлось и вписалось в трон, как влитое. В глазах брезжили огоньки постаревшего комодского варана, замершего в ожидании последнего, самого подлого укуса.
Оставался открытым вопрос с легитимностью престолонаследия. Все-таки династия в Мэленде не менялась то ли очень давно, то ли и вовсе никогда. Выход из неловкого положения был очевиден, хоть и чудовищен. Все королевские советники сошлись в едином мнении: генералу настойчиво рекомендовали взять в жены принцессу Маргариту, единственную дочь Его Величества. Ту самую старую деву, серую мышь с копной роскошных каштановых волос, которая когда-то с обожанием смотрела на Кая из-за толстых стекол очков. Очки она сменила на линзы, а мышиную неприметность на дорогое, но, как обычно, безвкусное платье, в котором тут же утонула, словно в омывающем Мэленд море-окияне.
Мне довелось наблюдать их первую официальную встречу. Липрейт с его безупречным, уже не новым, но до сих пор вызывающим у меня завистливое восхищение лицом – с ровными зубами, гладкой щекой и двумя одинаковыми лазурными глазами – был прекрасен до невозможности. Не холодной демонической красотой, как Кай. И не походил на инопланетную ящерицу, как Ками. Нет. Он выгодно отличался от прочих красивых людей тем, что от него буквально исходило солнечное сияние: не такое, как от товарища Ким Ир Сена и его потомков на чучхейских плакатах, а живое, теплое, настоящее.
А еще он был добрым. И это самое противное. Его доброта простая, солдатская, не от большого ума, а от нежелания этот ум включать, не вписывалась в лицемерие, которым привык жить дворец. Он искренне улыбался нареченной и силился зацепиться глазами хоть за что-то, кроме королевского герба на броши.
Маргарита же пылала, как юная школьница, а не дама, которой перевалило за тридцать. Вся алая, с мокрыми от волнения ладонями, она жадно ловила каждый его взгляд и, поймав, опускала в пол серые очи. Она восхищалась им, как картинкой. Ей было плевать, что он – один из тех мальчиков со сломанными жизнями, чьи дома разбомбили солдаты ее отца. Она видела в нем принца, которого ждала неприлично долго. И который в ее воображении никогда бы не предпочел ей сумасшедшую кузину.
«Ваше Величество, я буду стараться быть достойным такой чести», – говорил Липрейт, и из его уст эти слова звучали искренне. Черт возьми, он и был искренним. Верил, что женитьба на дочери короля – это логичный финальный аккорд в симфонии его судьбы. Превратиться из парии в зятя. Забрать трон через бракосочетание, а не через кровопролитие. Просто и чисто.
Что до меня, я походил на альтернативную версию Липа из Королевства кривых зеркал8[1].
Несмотря на эффектную теперь внешность, генерал отчего-то катастрофически не нравился людям. Я до конца не понимал, почему герой войны с лицом и телом эталонного человека будущего и нравственным компасом, указывающим строго на север, умудрился лишиться народной симпатии. Подобная апория даже для жителей данного региона была слишком.
Я слышал, что сторонники Юпэра клеймили его предателем, продавшимся Мэленду. Этого он и боялся, если память мне не изменяет. Мэлендцы же, по природе своей не склонные к бунтам и восстаниям, неожиданно решили половиной страны встать в позу, со всем имеющимся в сердцах их отчаянием сопротивляясь перспективе правления над ними чужака. Ну вы помните эту историю с my country is not for bitches. Так вот, то оказалась лишь одна из граней икосаэдра мэлендского идиотизма.
Знаете, какого проявления алогичности я не ожидал даже от здешнего населения? Лицом оппозиции они сделали меня. А что? Тоже иностранец, только не с вражеского полуострова, а из мощного государства-стратегического партнера. Тоже крутит шашни с принцессой, да еще и с той, которая и так заняла бы престол, не перережь ее сумасшедший папаша себе горло посреди главной площади в конце прошлого века.
В отличие от покладистого вояки-Липрейта, привыкшего выполнять приказы, я, по милости неизвестного, записавшего и выложившего в сеть мою делириозную речь в адрес Гегемонова, слыл бунтарем. Обличителем коррупционеров и узурпаторов.
И, если бы моя жизнь принадлежала только мне, я бы немедленно выступил с публичным заявлением: мол, окститесь и радуйтесь, потому что лучше Липрейта с этой страной и ее народом вряд ли может что-то случиться. Но в меня крепко вцепились сразу две лапы: маленькая, с короткими детскими пальцами, но на редкость цепкая, и другая – крепкая, широкая, уральская – такая уж точно не отпустит и будет держать до последнего, с упертостью, свойственной всем провинциалам. Я даже не пытался вырываться, просто поплыл по течению, как обычно это и делал всю жизнь. Но на этот раз течение вынесло меня в Эльдорадо.
Казалось, богачи на светских раутах теперь улыбались мне искренне. Я стал для них своим не потому, что был в моде, а потому, что они восхищались мной как личностью. Почти всегда я выходил в свет в сопровождении любимой женщины. А ночами воплощал с ней самые грязные, самые аморальные фантазии. Она соглашалась на все. Змеиная язвительность улетучилась. Да что там, все вокруг преобразилось настолько, что даже запах гнилых фруктов покинул воздух, а солнце заключило со мной перемирие и перестало опалять сетчатку и награждать волдырями открытые участки тела.
Неизменно пахли только кисловатая комбуча, в которой плескался Богдан Второй и духи Ками. Принцесса всюду носила с собой верного спутника, от которого частенько слезились глаза. Парфюм, специально разработанный для оккупации вражеских территорий: жирная, темная амбра, насильственно взятая из китовых внутренностей, перемешанная с фруктовой гнилью, вываренной из штукатурки сталинок с окраины столицы; тяжелый приторный сироп, который щедро выделяет засахаренный ананас, выпавший из грузовика и зажарившийся на бетоне городских улиц; табак из пачки заядлого курильщика возрастной группы 40+, который намертво въелся в кожу, в волосы, в кружево нижнего белья. И, неожиданно, мята. Противоестественная нотка свежести, превращающая этот коктейль в наркотик, который, превозмогая тошноту, хочется употреблять снова и снова.
О, Ками! Тогда, в ее кабинете, я не мог и предположить, что это очередная игра. Что принцесса блестяще изобразила классическую damsel in distress, взывая к естественному желанию мужчины сначала спасти и защитить женщину, а потом починить, исправить. Показать: я-то не такой, как все остальные.
Я видел все ее карты, кроме одной последней. И это оказался чертов джокер, которого не ожидаешь встретить, рассчитывая, что партнер по игре заранее вытащил его из колоды, как обычно делают все нормальные люди. Но это я пойму уже потом. А тогда я упивался мнимой победой.