Ник Гернар – Солнце (страница 3)

— Ты что надумал⁈ — возмутился я, резко схватив его за куртку на груди и притянув к себе. — Нашел время и место! Тебе тут что, тир⁈

И в это мгновение старушка на ступеньках колумбария вдруг громко охнула — и осела в руках утешавшего ее мужчины.

— Три, — закончил счет Сантьяго, спокойно глядя на меня в упор. — Кончено. Сердечный приступ. Еще десять секунд, и она перестанет дышать, а медэксперт потом констатирует смерть по естественным причинам.

Что?

Как, когда он успел?..

— Следующим будет мужчина позади нас. Тот, который только что докурил и бросил окурок в урну, — проговорил Сантьяго все с тем же каменным лицом. — Так как же ты защитишь его от моей атаки, которую не в силах ни понять, ни увидеть?

Я схватил его обеими руками и на бешеной скорости буквально уволок с дорожки в сторону, в тихий заснеженный уголок позади колумбария справа.

Для зрителей со стороны бы буквально исчезли. Только с дрогнувших деревьев вниз вдруг упали комья пушистого снега.

— А что, если я просто убью тебя, прямо здесь? — прошипел я Смерти на ухо, прижав его спиной к корявому стволу рябины и приставив к горлу придурка ядовитый клинок, выскользнувший из моей ладони.

Глаза Сантьяго почернели.

— А что, если бы твоя рука рассыпалась в прах чуть раньше, чем ты успел бы достать клинок? — проговорил он. И, протянув руку в сторону, коснулся кончиками пальцев рябиновой ветки. И она в ту же секунду серой пылью осыпалась нам под ноги. Сердце в моей груди болезненно сжалось — не от эмоций, а от прикосновения леденящей энергии, волной, разошедшейся в стороны от тела Сантьяго. — Или я бы вообще не стал подходить к тебе и знакомиться, — между тем продолжал он. — Просто сердечный приступ сегодня на кладбище святой Катарины случился бы не у старой женщины, а у молодого мужчины. Какая трагедия!.. Так что опусти свой клинок, Отшельник. И просто признай, что при встрече со мной ты был бы на волосок от гибели, если бы я ее желал.

Я убрал клинок. Но рук не разжал. Вместо этого воспользовался побочной способностью мутационного блока и считал таблицу его мутаций.

Перед глазами развернулась картинка-схема. Вот только ни одного названия способности прочитать оказалось невозможно — текст был написан какими-то иероглифами, и по какой-то причине мой внутренний переводчик в этот раз не адаптировал их.

Но цифры напротив нечитаемых слов меня поразили.

Сто. Сто. Двести пятьдесят. Триста двадцать. Сто восемьдесят.

Так вообще бывает?..

Откуда у пацана такие показатели???

— Чего тебе надо? — спросил я, несколько ошеломленный внезапным открытием.

— Поговорить, — просто ответил парень. — Шут, Смерть, Отшельник и Жрец — боевое ядро любого мира во время игры. Если оно окажется слабым, все окажется бессмысленным.

— Так это ты убил Жреца?

— Да, — просто отозвался Сантьяго. — Он оказался не просто слаб. Он был болен и безнадежен. Поэтому я освободил его слот для кого-нибудь другого. Кто не будет обузой, а сможет принести пользу.

Смерть освободился от моих рук, и я нехотя его выпустил, лихорадочно соображая, как поступить.

— Ты ведь знаешь — уже очень скоро все начнется, — проговорил Сантьяго, разглядывая дыру у куртки на рукаве, которую я разодрал ему о древесный сук. — Должен сказать, очень жаль…

— Чего? Что осталось мало времени до начала игры? Или женщину, которую ты убил просто так, для красного словца? — со злом переспросил я его.

— Куртку, — глубоко вздохнул парень. — Она мне нравилась.

И, обернувшись ко мне, добавил: — Смерть той женщины была милосердным поступком с моей стороны. Обычно я не вмешиваюсь в естественный ход вещей. Но здесь мне нужен был наглядный пример для тебя, и я выбрал ту, для которой легкая быстрая смерть стала избавлением.

Он нахлобучил поглубже на голову капюшон вместо потерянной где-то на дороге шапки.

— Купишь мне кофе? — неожиданно спросил он, поежившись. — Я замерз, а денег на карте только на дорогу. Так мой опекун заботится о моей нравственной чистоте и безопасности, отсекая возможность любых лишних трат.

Теперь передо мной снова стоял мальчишка, который так радостно тянул мне руку для приветствия.

С ума сойти можно.

— Ну, пойдем в кафе, — неуверенно проворчал я, и мы двинулись к входу в здание.

Через дорогу тем временем творилась суета. Сотрудники кладбища тащили бездыханную старушку на руках куда-то в сторону выхода, вдалеке раздался вой сирены уже бесполезной скорой помощи.

Сантьяго первым нырнул в тепло. Прошел к самому дальнему столику, и, не раздеваясь, плюхнулся на стул с мягкой подушкой в этническом стиле.

— Мне большой американо и четыре сахара! — громко сообщил он.

Я купил кофе. Сел напротив Сантьяго. Придвинул ему бумажный стаканчик.

— Как ты узнал, что я буду здесь? — спросил я.

— А я и не знал, — пожал плечами парень. — Сначала просто узнал твое лицо и увидел, что ты — игрок. И решил подойти. А остальное я считал при рукопожатии.

— Вот как? — усмехнулся я. — Что ж, а я тоже успел считать кое-что. Откуда у тебя трехзначные значения у способностей?

Паренек отвел взгляд, расстегнул куртку. А когда снова поднял лицо, юный Сантьяго снова исчез, уступив свое место Смерти.

— Если ты не против, я бы предпочел продолжать разговор, оставаясь собой. Очень трудно рассуждать о серьезных вещах и параллельно шевелить лицом, контролируя уместность мимики.

Я удивленно приподнял брови.

— То есть тебе самому мимика не свойственна?

— С момента рождения и почти всю свою жизнь я провел в одиночной камере. Так что мне не было необходимости передавать кому-либо дополнительную невербальную информацию посредством специального сокращения лицевых мышц. Так что мне пришлось осваивать эту науку значительно позже и экстерном, поскольку оказалось, что в социуме отсутствие мимики воспринимается как ненормальность. Я до сих пор иногда путаю, в какой ситуации следует использовать то или иное выражение лица. Как Смерть, я почти полностью лишен эмпатии. Но приходится изображать то радость, то огорчение, чтобы люди, с которыми я контактирую, не испытывали дискомфорта.

— В одиночной камере?.. — недоверчиво прищурился я. — Как же ты тогда прокачался?

— Ты видишь перед собой плод научного эксперимента, — ответил Сантьяго. — Большую часть своих мутаций я получил еще в утробе матери.

Я нахмурился.

— Хочешь сказать, кто-то ставил эксперимент над восприимчивостью эмбрионов к пребыванию в рифтах?

Сантьяго кивнул.

— Верно.

— Но как? Было ведь уже доказано, что беременность при контакте с излучением рифтов не сохраняется. Сотрудницы станций даже берут специальный отпуск, если планируют беременность!

— Твои сведения устарели. Если мать накачают современными поддерживающими сыворотками, шансы на выживание возрастут до десяти процентов из ста. Правда, среди таких детей очень высокая смертность. Наличие мутаций требует осознанности. Мне повезло дважды. В первый раз — когда я выжил при прохождении матерью целого списка разных рифтов. Во второй — когда обрел раннюю осознанность. Чтобы выжить, я впитал в себя биологический материал моих двух братьев, которые такой осознанностью не обладали. Так я увеличил свой перечень мутаций и в первый раз повысил уровень. Вот тогда моя осознанность и проснулась. Мое первое яркое воспоминание — это боль рождения.

Второе — теплая грудь моей матери. Третье — руки в перчатках, которые заберут меня в комнату, где я проведу все последующие пятнадцать лет. Но, к счастью, неонатологи посчитали, что для моего нормального развития в первый год жизни необходим контакт с матерью. Благодаря этому я стал игроком и обрел Учителя, который воспитывал меня все эти годы.

— И ты мне, конечно, не скажешь, кто это был? — тихо спросил я, чувствуя, как от этого внезапного откровения у меня на затылке встают дыбом волосы.

— Я тебе, конечно же, это скажу, — неожиданно ответил мне Смерть. — Это был Мастер Игры. По правилам, Шута воспитывают люди. Отшельника воспитывает одиночество и потери. Жреца воспитывает энергия пустошей. А Смерть воспитывается вне системы и вне социума. Потому что это единственный аркан, который не принадлежит миру, в котором действует. У него нет и не может быть личных интересов, привязанностей, сострадания или жестокости. Он — как зима. Которая просто однажды приходит.

У меня в голове ускоренным хороводом закружили мысли.

Насколько все это могло быть правдой?

Допустим, эксперимент над младенцами мог быть реальным. Правда, всё равно оставалось много вопросов касательно прокачки, но да бог с ней.

Мастер Игры в качестве воспитателя меня смущал гораздо больше.

Я до сих пор даже не понимал до конца, что он такое. Живая личность, вступающая в контакт посредством интерфейса, цифровая личность, программа, функция? А тут вдруг — воспитатель! Серьезно? Он объяснял маленькому индейцу, почему трава зеленая, а красный цвет называют красным? Как вытирать себе задницу и правильно держать ложку? Откуда, черт возьми, ему самому знать об этом?..

Или в понимании Сантьяго слово «воспитывать» применительно к ребенку включает в себя что-то другое?

Но вслух я спросил:

— Если в тебе нет жестокости, тогда почему ты убил Жреца?

— Точно не потому, что это доставляет мне удовольствие, — ответил тот. — Простая логика и здравый смысл. От слабого Жреца нет пользы, одна неопределенность. Ты был во многих рифтах, Отшельник. И видел в них много всего. Разного. Странного. Восхитительного. Исполинов, похожих на живые боевые машины. Великанов, своими силами подобных богам. Так вот, Отшельник. Я еще не успел перевести эти тексты для твоего начальника, но скажу тебе прямо сейчас, чтобы не тратить зря твое время: все они — осколки древних миров, которые проиграли. Все эти мудрецы, воины, полумонстры, полубоги — они все проиграли!