Ник Гернар – Шут (страница 33)

Стакан остановился в руках у Яна. Держать спину прямо вдруг стало невыносимо трудно, как будто кто-то невидимый надавил на болевую точку в районе поясницы.

Богдан Романович опустил руку и снова уставился на Яна. И теперь в его взгляде читалось что-то похожее на снисходительное сочувствие.

— Помнится, ты упоминал о Давиде? — сказал он. — Благодаря которому ты якобы сумел вырасти человеком, — вальяжно проговорил он, откидываясь на спинку своего кресла.

Ян замер, стараясь не выдать ни единым мимическим движением нарастающего волнения.

Давид. С ним что-то случилось.

Данилевский-старший добрался и до него!..

— Мне только что сообщили, — продолжал дед с театральной медлительностью, смакуя каждый миг, — что Давид Георгиевич, скрывающийся от правосудия за… как бы это помягче… за противозаконное продление собственного существования с твоей помощью, согласился на сотрудничество. В обмен на иммунитет и новую, легальную личность.

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание Яна, как нож. И добавил:

— Так что никакого взрыва в инфопростанстве не будет, мой дорогой. Твоему верному псу надоело жить на задворках. А еще у него есть прекрасная маленькая внучка по имени Маруся… Вот к чему приводит излишняя привязанность к близким.

Ян не шевелился. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Не метафорически, а по-настоящему. Весь мир сузился до ледяного лица деда и оглушительного гула в ушах.

Человек, заменивший ему отца. Человек, ради которого он пошел на незаконное воскрешение после сорокадневной комы. Просто, потому что не мог его отпустить.

Одного только свидетельства об этом деянии будет достаточно, чтобы посадить Яна на скамью подсудимых. А если прибавить дипломатический скандал, то с нее можно и не встать…

Богдан Романович медленно поднялся из-за стола. Он впервые за весь разговор смотрел на внука сверху вниз. Не как на противника, а как на разбитую, ни на что не годную вещь.

Ян откинулся на спинку дивана. Напряжение из его спины ушло, сменившись ледяной, всепоглощающей усталостью. Он закрыл глаза.

— Поздравляю, — произнес он глухо. — Ты доказал, что все имеет свою цену.

— Нет, — поправил его дед, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее мягкость. — Я доказал, что ты ошибался. Ты — не оружие, которое умнее своих создателей. Ты — сентиментальный идеалист. Который решил, что может позволить себе ненависть. Но нет. Ненависть, Сева, это роскошь, которую могут себе позволить только сильные. У которых не бывает таких слабостей и рычагов давления, как привязанности и доверие.

Он сделал несколько шагов к двери, затем на мгновение остановился, не оборачиваясь.

— Все мои прежние предложения, само собой, аннулированы. Завтра утром я с болью в сердце передам тебя Российскому дипломатическому корпусу и подам официальное заявление в государственную службу безопасности.

А потом повернул голову и уже тише добавил:

— А ведь было время, когда не смог бы… Но! Жертвы, жертвы. Частички души. Печально…

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Ян остался один в полумраке комнаты, с пустым стаканом в онемевших пальцах. И с бездонной пустотой внутри.

Глава 16

Один за всех, и все за одного

Гловацкий сопротивлялся недолго.

Несмотря на сверхрегенерацию и прочие бонусы, болевой порог у него оставался на естественном уровне. Достаточно было только вытащить из него без анестезии инфономик, и он сразу созрел для разговора.

Правда, во время допроса мне пришлось прерваться минут на пять, чтобы решить вопрос с оставшимися членами группы, вернувшимися из пустоши. Вместо четверых их осталось трое, причем Полумесяц изрядно их потрепал. У всех троих были проблемы с реакцией и координацией, так что наше столкновение сопровождалось беспорядочными выстрелами в неожиданных направлениях и проклятиями, общий посыл которых я прекрасно понял и без перевода.

А потом Гловацкий рассказал, что, согласно поставленной задаче, они должны были вместе со мной зачистить монастырь. Разрешение на это было получено непосредственно у китайской стороны. Местных политиков и корпоратов, как оказалось, изрядно напрягали нынешние обитатели «Нефритового Будды», которые уже почти полвека не уступали свое место никаким другим монашеским группам Шанхая. Так что они охотно дали свое разрешение на сокращение их численности. Меня, Анну и Егора следовало устранить, причем у всех из головы нужно было изъять личные импланты, в особенности — крошечные устройства в виде небольшой металлической капсулы. Крестоносца и аналитиков из агентства, то есть Севера с Чо, следовало накачать присадками вперемешку с седативами и привезти в Россию. Что с ними предполагалось делать дальше, он не знал.

Добивать его я в итоге не стал. Взвесил все «за» и «против». И принял решение использовать его в качестве свидетеля. Если, конечно, выживет, потому что вытащить Гловацкого из-под этой плиты было под силу разве что Крестоносцу. Впрочем, даже если бы я мог его как-нибудь вызволить отсюда с помощью рычагов и мотора на колесах, зачем это мне сейчас? Тащить с собой ублюдка, за которым в бою нужен будет глаз да глаз, было бы глупостью.

Так что я оставил его в ловушке и, отогнав подальше в сторону машины, хорошенько замаскировал их листвой и ветками. Потом забрал свой рюкзак, обновил боезапас, обвешался заряженными автоматами еще для четверых. Для Крестоносца я ствол брать не стал — все равно он не признает огнестрел за «достойное оружие».

И двинулся вглубь города.

Шанхай-призрак жил своей тихой, безжизненной жизнью. Ветер гулял по каньонам улиц, шелестел листьями плюща, плотным ковром затянувшего нижние этажи заброшенных небоскребов. Воздух был густым и сладковато-прелым, с примесью окислов и пыли. Я шел быстро, почти бесшумно, постоянно меняя маршрут и прислушиваясь к внутреннему «убийце», который чуял опасность, как дикий зверь.

Город был не просто пуст. Он был насторожен. Он следил за мной черными проемами окон, бусинками красных глаз мутировавшей голой крысы на ветке дерева, разбитыми фарами проржавевшего строительного механизма, погребенного под слоем плодородной почвы, на которой проросли молодые упругие побеги новой жизни.

Я будто очутился на земле будущего. Лет так через двести. Где уже отшумели последние войны, деньги стали бессмысленным атавизмом, и цивилизация рухнула на колени. И будто бы я — последний живой человек на всем свете. И единственное, что теперь имело ценность и смысл — это воздух, тропа под ногами и биение сердца в груди.

Хотелось остановиться. Замереть, как эти разбитые машины, небоскребы и гигантские деревья, поросшие белыми цветами. Застыть вне времени и раствориться в этом щемящем, всеобъемлющем чувстве предельного одиночества.

Но я не мог себе этого позволить.

Как ни хотелось по-страусиному спрятать голову в эти прекрасные, будоражащие галлюцинации восприятия, реальность меня не отпускала.

Информация, выжатая из Гловацкого, складывалась в мерзкую, но логичную картину. Данилевский-старший, патриарх клана, решил одним выстрелом убить несколько зайцев. Во-первых, убрать неугодных китайских монахов, получив индульгенцию от местных властей. Во-вторых, снискать благодарность и симпатию Биосада за Крестоносца. В-третьих, заполучить интерфейсы. И последнее — решить вопрос с Яном.

Видео с аэродрома с «ЦИРовцами», оскверняющими китайских мертвецов, должно было стать неоспоримым доказательством его преступного самоуправства. Если к этому приложить еще и кадры взятия «Нефритового Будды», то самоуправство автоматически превращалось в военное преступление международного масштаба. Что же нужно Данилевскому-старшему от собственного внука? Послушания? Или урны с прахом?

«Не спеши возвращаться», — сказал мне Ян на прощание.

«Тебе придется принимать решения самому».

Понимал ли он тогда, к чему все может привести?..

В итоге, мне теперь нужно было добраться до монастыря, вытащить своих и… А что потом? Бежать в Россию, где меня, скорее всего, уже объявили предателем и террористом? Или искать правду, рассчитывая на статус и связи Анны и Крестоносца, имея при этом в кармане лишь признания полумертвого наемника?

Пока я размышлял, мой внутренний радар среагировал на движение. Я замер в тени обвалившегося портика. Впереди, на площади, заваленной обломками бетонных плит, покрытых мхом и лишайником, что-то шевельнулось. Не ветер. Что-то низкое, быстрое, скользящее между укрытиями.

Я присел, снял с плеча автомат.

Это было не похоже на людей. Слишком тихо, слишком естественно для этого мертвого места.

Из-под грузовика, опрокинутого на бок, выползло… существо. Размером с крупную собаку, но на длинных, тонких, паучьих лапах. Его тело состояло из сплавленных в единый комок металлических деталей, проводов и чего-то, напоминающего черное, блестящее хитиновое покрытие. Вместо головы — один большой синий фоторецептор, холодно мерцающий в тени. Оно обнюхало (если это можно было так назвать) воздух с помощью щупалец на груди, развернулось и скрылось в вентиляционной шахте у основания ближайшего здания.

Одичавший робот? Или чья-то ищейка?

Вечер наступал как-то неравномерно, рывками. Сначала небо потеряло яркость. Потом по воздуху поплыли многочисленные радужные блики. Они возникали сами по себе и так же таяли. Видимо, так причудливо сказывалась близость Шанхая к пустоши. Еще немного — и солнце, словно расплавленный шар меди, утонуло в мареве смога и пыли, окрашивая город в багровые и фиолетовые тона.