Ник Буров – Трасса без возврата (страница 3)

Буран ударил с новой силой, швыряя в лица пригоршни ледяных игл.

Громов, стиснув зубы до скрежета, оперся на монтировку и с трудом поднялся на одну ногу. Кровь из пробитого бедра уже пропитала штанину и начала кристаллизоваться, стягивая ткань жесткой коркой.

Они стояли втроем на пронизывающем ветру, при минус пятидесяти пяти градусах. Перед ними возвышалась слепая, насквозь промерзшая глыба мертвого КамАЗа. Урал был захвачен.

Воронов стер с разбитой губы ледяную кровь и посмотрел на Громова. — Ну что, Батёк. Час до обморожения внутренних органов. Какие будут указания?

Глава 7. Теория горения

Кабина КамАЗа встретила их абсолютным, могильным холодом. За те часы, что мотор молчал, металл выстудился настолько, что касание к приборной панели обжигало сквозь перчатки. Стекла изнутри покрылись толстым панцирем серого инея, превратив машину в слепой железный склеп.

Громов тяжело рухнул на водительское сиденье. Лицо посерело, челюсти сжаты до мышечного спазма. Ткань на правом бедре стояла колом — кровь из рассеченной раны промерзла, намертво спаяв штанину с кожей.

Воронов захлопнул дверь, отрезая завывания бурана, и кабина погрузилась в глухую, звенящую тишину. Дыхание троих людей мгновенно оседало белой взвесью.

— Минус сорок минимум, — выдавил Малой. Его зубы отбивали дикую чечетку. Стажер лихорадочно стянул с полки свернутый спальный мешок. — Надо разводить огонь. Полиуретановый наполнитель… горит с выделением колоссального тепла. Я приоткрою форточку на два сантиметра, перепад давления обеспечит стабильную тягу, дым уйдет наружу.

Он потянулся к замку окна, щелкая зажигалкой в трясущейся руке.

Воронов перехватил его запястье стальной хваткой, едва не сломав пальцы.

— Студент, ты решил нас по-быстрому на тот свет отправить? — прошипел механик, кривя губы в злой ухмылке. — От этой синтетики дым такой, что через минуту у тебя глаза из орбит вытекут, а гортань покроется химическими ожогами. Мы здесь захлебнемся собственной кровью раньше, чем согреемся. Положи спальник на место.

Громов, не говоря ни слова, наклонился, преодолевая дикую боль в ноге, и вытащил из-под сиденья пустое оцинкованное ведро. Следом на пол полетела промасленная холщовая ветошь и пластиковая полуторалитровая бутылка, до краев наполненная густой желтоватой жидкостью.

— Трансформаторное масло, — констатировал Воронов, одобрительно кивнув. — Диэлектрик. Горит ровно, как свеча в церкви. Батёк, ты знал, что пригодится.

Механик бросил ветошь в ведро, щедро плеснул туда вязкое, густое на морозе масло и поднес огонь.

Сначала пламя занялось неохотно. Желтый язычок жадно лизал замерзшую ткань, силясь растопить холодную жижу. Но через пару минут масло нагрелось, вспыхнуло, и по кабине заметались резкие, дерганые тени. Огонь загудел.

В тесном пространстве резко потеплело. На стеклах начал таять иней, стекая вниз грязными ручьями. Но вместе с теплом пришла дикая боль — обмороженные пальцы и щеки начало колоть тысячами раскаленных игл. Малой тихо скулил, прижимая окровавленную кисть к груди. Едкий дымок скапливался под потолком, заставляя слезиться глаза, но Воронов чуть приоткрыл люк, и серую пелену начало вытягивать наружу.

Громов сидел с закрытыми глазами. Тепло от ведра, стоявшего у него в ногах, било прямо в раненое бедро. Сгустки замерзшей крови начали оттаивать, и нога снова закровила, пульсируя тупой, сверлящей болью.

— Хорошо пошло, — прохрипел Воронов, грея почерневшие руки над пламенем. — Сейчас кости оттают, пойдем у этих упырей наши аккумуляторы обратно забирать. Без света не уйдем.

Дно оцинкованного ведра раскалилось. Сначала оно потемнело, затем начало приобретать тусклый вишневый оттенок. Огонь гудел, пожирая масло и ткань.

И вдруг снизу раздался резкий, пугающий металлический треск.

Пол кабины КамАЗа — это тонкий слой стали. Под ним проходят пластиковые воздушные магистрали тормозов и жгуты электропроводки. Раскаленное ведро передавало колоссальную температуру прямо на ледяной металл пола.

Раздался громкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Металл под ведром выгнулся горбом от чудовищного перепада температур. Ведро накренилось. Горящее трансформаторное масло плеснуло на край, грозя вылиться прямо им под ноги.

Глава 8. Черная акустика

Воронов среагировал мгновенно. Он рванул с сиденья монтировку Громова и, игнорируя ожоги, с силой вогнал ее между днищем ведра и кожухом КПП, стабилизируя посудину за секунду до того, как пылающее трансформаторное масло пролилось бы на пластиковые шланги. Металл пола жалобно взвизгнул, но огонь остался внутри.

Кабина выстыла так быстро, что пар от дыхания снова начал кристаллизоваться на стеклах, несмотря на ведро с огнем. Боль от оттаивающих рук и ног сменилась тупой, свинцовой тяжестью. Время работало против них. Двести километров до рудника "Северный" — это приговор.

Громов, превозмогая пульсирующую боль в бедре, заставил себя сесть прямо. Его обветренное лицо под спущенными ушами ушанки казалось высеченным из камня. Тяжелый взгляд Батька остановился на Малом.

— Малой, связист… — голос Громова прозвучал глухо, надтреснуто. — Твой «спутник» сдох окончательно?

Стажер, прижимая окровавленную кисть к груди, судорожно кивнул. — Да. Плотный циклон… экранировка. Физика распространения радиоволн в таких условиях…

— Физику засунь туда же, куда и регламент, — перебил Громов, морщась от боли. — Значит так. Помощи не будет. Либо мы заводим КамАЗ, либо замерзаем. Аккумуляторы упыри сняли, занесли в Урал. Витя, сколько у нас времени, пока Урал выстынет настолько, что они оттуда выползут?

Воронов криво усмехнулся, грея руки над огнем. — Кабина Урала — термос хороший, но не вечный. При минус пятидесяти пяти… Час, может полтора. Они там сейчас жрут наши пайки и греются. Уснут, когда тепло пойдет.

Громов кивнул. План вырисовался жесткий, самоубийственный. — Будем забирать. Витя, ты — механик. Ты знаешь, как снять АКБ на морозе быстро и бесшумно. Я — прикрываю. Малой…

Он посмотрел на стажера. Малой был балластом. Громов это знал, Воронов это знал. Но балласт в тайге — это лишний рот и лишняя цель.

— А Малой… — Громов сделал паузу, от которой у стажера по спине прошел ледяной разряд. — Малой будет делать то, чему его в институте не учили. Черную акустику. Кабина Урала — это не просто коробка. Каждое движение в тайге, каждый скрип снега, каждый удар металла — это маркер. Ты будешь слушать.

Малой непонимающе моргнул. — Слушать? Что слушать? Гул ветра?

— Ты будешь слушать тайгу. Учись карту звуков рисовать. Скрип ледяного наста под ногами — один звук. Напряжение металла под капотом — другой. Стук гаечного ключа, если Витя его уронит — третий. Ты научишься определять, где мы находимся в этом белом аду, лучше, чем любой навигатор.

Воронов презрительно фыркнул. — Акустику… Слышишь, Батёк, студент сейчас будет вычислять резонанс снежного кома. Ты бы лучше ему монтировку дал, пусть хоть дверь Урала подержит.

Громов проигнорировал сарказм механика. — Воронов, вяжи мою ногу крепче. Нужно, чтобы я мог стоять.

Механик, ворча, достал из ватника кусок троса и туго перетянул Громову бедро поверх обмороженной корки крови. Громов даже не поморщился.

— Всё. Масло догорит через полчаса. Тогда выходим. Никаких фонарей. Никаких разговоров. Только шаг, вдох и акустика.

Они сидели в тишине, нарушаемой лишь гулом огня в ведре и завываниями бурана снаружи. Иней на стеклах КамАЗа казался живым, медленно ползущим от краев к центру. Каждое мгновение стоило жизни.

Наконец, Громов подал знак. Огонь в ведре тускнел.

Он первым распахнул дверь. Минус пятьдесят пять ударили в лицо физическим, сокрушительным ударом. Воздух был настолько холодным, что легкие отказались его принимать. Ветер резал кожу, как бритва.

Они шагнули в белую мглу, туда, где замерзшей глыбой возвышался Урал, ставший их последней надеждой и их главной ловушкой.

Глава 9

Снег под ногами скрипел так, будто они шли по битому стеклу. В глухой таежной ночи при минус пятидесяти пяти этот звук разносился на сотни метров, перекрывая даже гул ветра.

— Ждите, — вдруг сипло прошептал Малой, хватая Воронова за рукав ватника. Стажер поднял руку, прислушиваясь к завываниям бурана. Очки заиндевели в ноль, он смотрел поверх них. — Цикличность порывов — примерно двенадцать секунд. Ветер создает белый шум частотой около тысячи герц. Шагаем только на пике порыва, тогда резонанс шагов полностью погасится акустическим фоном.

Воронов стряхнул его руку, злобно блеснув глазами. — Я тебе сейчас гаечный ключ в ухо вкручу, физик-теоретик. Шаолиньский монах, блин. Если я здесь еще двенадцать секунд простою, у меня ботинки к насту примерзнут. Идем!

Они короткими перебежками подобрались к замерзшему Уралу. Внутри кабины тускло горел плафон. На стеклах, оттаявших от дыхания ублюдков, блестели капли конденсата. Хозяева тайги грелись, сжигая остатки топлива.

Аккумуляторный ящик у Урала висит на раме, прямо под кабиной. Воронов упал на колени в глубокий снег, срывая обледенелые защелки. Крышка поддалась с сухим металлическим хрустом. Внутри стояли два черных 190-амперных моноблока — спасительные свинцовые гири по полтиннику килограммов каждая.

— Батёк, секи кабину, — бросил механик Громову.

Громов, перенеся вес на здоровую ногу, встал у колеса, намертво сжав ледяную монтировку.