Нева Олтедж – Сладостное заточение (страница 38)

Черт.

Выскочив из кровати, я выбегаю из комнаты и спускаюсь по лестнице, проклиная себя всю дорогу. Только когда я доберусь до второго этажа и упрусь задницей в дверь Захары, я смогу наконец сделать полный вдох. Если кто-то посмеет приблизиться к ней, ему придется пройти через меня. И, возможно, сегодня ночью мне все-таки удастся немного поспать.

Что случилось с обещанием, которое ты дал себе, никогда больше не спать у ее двери?

Я старался, ладно?

Я поклялся, что не сделаю этого. Даже зная, что держаться подальше от нее означает, что я лишусь сна. Не то чтобы я не привык обходиться без него.

Даже до того, как она нашла меня спящим у ее двери, искушение проникало в мои кости, и бороться с ним становилось все труднее и труднее. Осознание того, что она рядом, и нас разделяет лишь деревянная поверхность, сводило меня с ума. Я все время представлял, как захожу в ее комнату, чтобы просто посмотреть, как она спит. Просто чтобы быть рядом с ней. Чтобы почувствовать покой, который приносит мне только она. Когда она рядом со мной, я не чувствую себя тем сумасшедшим и вспыльчивым придурком, каким я стал находясь почти двадцать лет в тюрьме.

Ничего не изменилось. Ты все еще сумасшедший придурок.

По крайней мере, мне удалось держать свои грязные мысли под контролем. В основном. Я давал себе мысленную пощечину всякий раз, когда реальность ускользала. Если бы Захара имела хоть малейшее представление моих мыслей о ней, она испытала бы отвращение. А как иначе?

Мои мысли… Похотливые, горячие мысли. Где мои руки лежат на ее божественном теле, обводя каждый мягкий изгиб своими изнывающими от желания ладонями. Держут ее в своих объятиях, а ее лицо в изгибе моей шеи. Это единственное место, где она будет в полной безопасности. Мои губы касаются ее губ, как я и мечтал с того самого момента, когда впервые увидел ее.

В тот момент, когда она была ярким лучом света в окружении стольких темных теней. Ангел среди толпы дьяволов, сгрудившихся у могилы ее отца. Единственный человек в этом мире, который не казался мне чужим.

Единственная женщина, которая когда-либо вызывала у меня интерес. Благодаря тому, что она увидела меня настоящего. Того, кого я пытался скрыть, но она не позволила мне, зарывшись под мою кожу. Я должен был знать тогда…

И мне не следовало…

Но я, как придурок, все равно это сделал.

Вспомнил, что когда-то сказал ей в письме. В том, где она спрашивала, что я буду делать, когда освобожусь. Я пойду трахаться в публичном доме, вот что я ей ответил. Отсутствие секса более двадцати лет означало, что трахнуться будет проще простого. Я должен был легко выкинуть из головы мечты о любви с Захарой. И я отчаянно в нем нуждался. Так что именно туда я и направился. Сразу после того, как меня выпустили из тюрьмы, я попросил Макбрайда отвезти меня прямо в стрип-клуба Коза Ностра, где подают десерт прямо из киски. Чертов сахарный шведский стол.

И мой член даже не встал.

Блондинки. Брюнетки. Высокие и короткие. Скудно одетые. Голые. Менеджер приводил в VIP-комнату девушку за девушкой, а мой чертов член даже не отреагировал. Ни разу.

Я решил, что тюрьма испортила меня больше, чем я мог предположить, и уехал, а мой сломанный член волновал меня меньше всего.

Впрочем, эту проблему мне больше не нужно решать. Мой член становится твердым, когда я представляю Захару в своих объятиях. Он прекрасно работает каждый раз, когда я представляю ее рядом с собой. Ее нежную кожу. Ее жасминовый аромат. Ее… медовый вкус.

Господи Иисусе, блядь. Что я делаю? Воинственный голос в моей голове прав. Мне исполнится сорок через два месяца — она вдвое младше меня. И если этого недостаточно, она моя сводная сестра! Я не должен чувствовать к ней ничего, кроме братской привязанности. Но в моих чувствах нет ничего даже отдаленно братского.

Я закрываю глаза, пытаясь заснуть, но сон не приходит. Нас разделяют двадцать футов — это на девятнадцать футов больше, чем необходимо. Чувствуя себя самым больным уродом на земле, я поднимаюсь с пола и медленно поворачиваю ручку двери в комнату Захары.

Проклятая дверь открывается.

Я, блядь, сказал ей держать ее запертой!

Как можно осторожнее, не издавая ни малейшего шума, я вхожу в затемненную спальню.

Толстый ковер, покрывающий пол, заглушает мои шаги, когда я приближаюсь. Лунный свет проникает сквозь щель в шторах и падает на кровать, где спит Захара. Она свернулась калачиком в позе эмбриона на море белого постельного белья. Несмотря на ночную рубашку с длинными рукавами, ей, должно быть, прохладно. Особенно если учесть, что одеяло отброшено и сбито в кучу у ее ног.

На мгновение я позволил себе заглянуть в ее прекрасное лицо. Его частично скрывают спутанные во сне пряди ее светло-коричневых волос. Ее черная ночнушка задралась почти до талии, открывая мне вид на идеальные изгибы ее пышной попки и стройных ног. Мой член мгновенно превращается в стальной стержень.

Я не хочу ее будить, поэтому я практически задерживаю дыхание, когда приближаюсь к ее кровати. Позволяя себе последний быстрый взгляд, я поднимаю край скомканного одеяла и осторожно натягиваю его на Захару, достаточно высоко, чтобы накрыть ее до подбородка. Она выглядит такой маленькой. Такой умиротворенной. Я не хочу оставлять ее.

Оглядевшись, я замечаю кресло, приютившееся возле ее стола. Оно стоит всего в нескольких шагах от ее кровати и находится в прямой видимости. Я отступаю назад и опускаюсь на сиденье, стараясь не обращать внимания на возражения своего болезненно твердого члена.

Уже несколько дней я пытаюсь понять, что происходит в моей голове, почему меня так навязчиво тянет к ней. К моей сводной сестре . Я даже зашел так далеко, что начал гуглить причины своих чувств и поведения. Я часами прочесывал различные сайты, просматривал блоги и психиатрические форумы, посвященные проблемам бывших заключенных, которые пытаются вернуться в общество.

Кто знает, правда ли то дерьмо, что я прочитал, особенно учитывая, что мне кажется, что несколько расстройств подошли в меня. Несколько симптомов попали в точку. Например, постоянная сверхбдительность. Постоянное ощущение, что я нахожусь в ловушке на территории конкурирующей банды, которая только и ждет, чтобы воткнуть мне нож в спину. Всепоглощающий и чертовски почти непреодолимый импульс пойти в атаку, причиняя страх и боль, потому что это был единственный способ держать ублюдков под контролем и быть в безопасности.

Яростные порывы, которые я не в силах контролировать. Это все, что я знаю, все, к чему я привык. За решеткой единственный способ остаться в живых — убедиться, что ты на вершине. Я не узнаю мир вокруг меня и не могу с ним, черт возьми, соотнестись. Каждый — потенциальная угроза, потенциальный враг. Даже Сальво. Несмотря на его преданность мне все эти годы.

Меня просто… больше не беспокоит. Ничто. Включая гребаной Семьи. Раньше она поддерживала меня, как ментальная опора, давала мне что-то, на чём можно было сосредоточиться, чтобы я не свихнулся в тюрьме. Как собака с костью, не выпускающая его из пасти, потому что если я это сделаю, то потеряю единственное, что у меня есть.

Этот драйв все еще во мне. Я доведу свой план до конца. Но в то же время… Мне на это наплевать. Но я хочу. Я хочу заботиться о нем, как и раньше. Просто не могу заставить себя это сделать. Как будто что-то важное, что-то фундаментальное, что делает меня… мной, просто умерло. Я чувствую себя таким потерянным. И таким чертовски злым.

В одной из статей, на которые я наткнулся во время своего кибер-самоанализа, упоминалась депрессия как возможная причина того, что я такой вспыльчивый ублюдок. Депрессия, серьезно? Я не чувствую ни апатии, ни опустошенности, которые, как я думал, определяют это состояние — общее отсутствие интереса к жизни. Вместо этого я хочу разрушать. Уничтожить. Сжечь дотла этот гребаный мир, который посмел жить дальше без меня. Плюнуть на судьбу, которая отняла у меня половину жизни, оставив гнить в этой дыре. Убивать ублюдков, ответственных за это, тех, кто все еще прячется в тени. Я хочу уничтожить их, обрушить смерть на их жалкие головы. Убить всех.

И среди хаоса, насилия, моего гнева, есть она. Моя Захара. Моя гавань. Ангел, протягивающий руку спасения человеку, горящему в своем собственном аду. Она — благодать, доброта, и моя последняя надежда. Единственное, что держит меня привязанным к этому бренному миру.

Я не могу осквернить единственную чистую вещь, освещающую мое существование. Как бы это меня ни сводило с ума, я не подниму руки на Захару, подвергая ее этому клейму на всю оставшуюся жизнь.

Однако от этого решения мой член не становится менее твёрдым.

Я просовываю руку в свои спортивные штаны и хватаюсь за свой ноющий член. Сжимаю его до такой степени, что это едва ли не заставляет меня рычать.

Но ни звука не слетает с моих губ. Я не позволяю этому. Не рискну разбудить ее, чтобы она увидела, как я теряю рассудок. Если бы это было всего лишь физическое желание, мне было бы легче справиться с безумием. Но это не так. Я знаю, что это не так. Потому что, даже когда тело Захары полностью прикрыто, скрыто от моих глаз, мой разум все еще вызывает в памяти ее образ. Меня чертовски заводят не только ее греховные изгибы и неземная красота. Это нечто большее.