Нева Алтай – Холодное сердце (страница 63)

Я держу ее на высоте, пока она не выбивается из сил настолько, что обмякает на белых атласных простынях. Пока не забывает слова, что прошептала. Пока я могу притвориться, что забыл.

Потом я сижу на краю кровати и смотрю, как она спит. Кажется, проходят целые дни, прежде чем я дожидаюсь тихого стука в дверь.

Звука, нарушающего тишину.

Раскалывающего мою способность притворяться.

Похоронного звона по моей иллюзии.

Глава 32

Адриано

Проливной дождь хлещет по кустам за окном гостиной Бартоломью, барабаня по подоконнику. Каждый удар отзывается пронзительной болью, простреливающей от виска к затылку.

— …так что, разумеется, мне пришлось настоять, чтобы они забрали беговую дорожку обратно. Возможно, я неправильно задал скорость, а может, я просто стал слишком медленным для нынешних времен. Как бы то ни было, эти новые тренажеры не для меня. Думаю, я лучше ограничусь прогулками по окрестностям, потому что ссадины на коленях в моем возрасте — это просто нелепо.

Бартоломью пожимает плечами и хватает ручку с журнального столика. Мгновение спустя комнату наполняет знакомое частое щелканье, лишь усиливая мою мигрень.

— Ну так чем вы занимались в последнее время? Как Айрис? Есть какие-нибудь новые подвижки в твоей, эм, ситуации с изменами?

Мой взгляд прикован к самой нижней ветке клена. Я наблюдаю, как капли дождя бьют по листьям. Сначала я пытался их считать, но из-за ветра и ливня сбился со счета где-то на двухстах семи. Теперь я просто смотрю, как их швыряет во все стороны, пока они едва держатся за ветку. Едва выживают в самом центре безжалостной стихии.

Господи. Я размышляю о судьбе листьев. На чем еще мне сосредоточиться, чтобы не думать о прошлой ночи? Чтобы перестать вспоминать шепот моей жены? Чтобы заглушить жгучую боль в сердце?

Барти прочищает горло.

— Знаете, как бы я ни любил слушать самого себя — а в вашем присутствии это случается не так уж часто, — нести час подряд всякую околесицу, да еще и так рано утром, по-настоящему утомительно. Что с вами происходит?

Как она поступит, когда я позже вернусь домой? Я уехал из дома на рассвете, чтобы мы не пересеклись утром, но рано или поздно нам придется встретиться лицом к лицу. Она будет притворяться, что ничего не случилось? Или посмотрит мне в глаза и скажет правду? Что она влюблена в другого.

— Адриано? Вы меня пугаете.

Не думаю, что смогу выдержать это и дальше. Но и остановиться не могу. Это убивает меня, и все же я не нахожу ни сил, ни воли, чтобы положить конец этому безумию.

— Ладно. Если вы не хотите разговаривать сегодня, меня это вполне устраивает. Я просто заварю чай и посмотрю новости — то, что не успел сделать из-за того, что вы вломились ко мне ни свет ни заря. Хотите чашечку? Нет? Хорошо. Хорошо. Продолжайте дуться в своем углу.

Гул электрочайника вскоре переходит в рокот, когда вода закипает. Боль в голове усиливается. Я снимаю очки и сжимаю переносицу.

За последние три месяца были моменты, в минуты отчаяния, когда я подумывал о том, чтобы сделать шаг к моей малышке Айрис. Как ее муж. Я тянулся к ней, почти брал ее за руку, когда мы расходились по дому. Но отдергивал руку, так и не коснувшись. Когда она возвращалась после игр с Таффи во дворе, моим пальцам не терпелось выбрать травинки и веточки из ее прекрасных волос. Но я подавлял этот порыв и отворачивался, не в силах смотреть на эту умилительную картину. Бессчетное количество раз я останавливал себя от желания слизнуть муку с ее щеки, заставая ее на кухне за лепкой свежей пасты или выпечкой хлеба. Каждый раз я пасовал, буквально за секунду до прикосновения. Знать, что она отшатнется от меня с отвращением, и так достаточно тяжело. Столкнуться с этим наяву… Не думаю, что я бы это пережил.

— А, смотрите! — восклицает Барти между глотками чая. — Выставка королевских драгоценностей Европы следующим этапом отправляется в Торонто. Но это будет уже не то, верно? Не без Goccia di Luna. — Он шумно втягивает воздух. — Погодите. Стоп, тут обновление. Пишут, что знаменитое ожерелье всё-таки пересечет границу и поедет в Канаду. Я не ожидал, что вы позволите вывезти его из страны.

Он поднимает глаза от телефона, его взгляд полон смятения.

— Вы… Вы отдали его.

Отдал.

Отправил электронное письмо куратору выставки, как только вернулся домой из «Аннекса», согласившись продлить срок аренды и дав разрешение на вывоз ожерелья за границу. А также выразил готовность передать его в дар без каких-либо условий, предложив встретиться в понедельник для обсуждения деталей.

— Бриллиант стоимостью около ста миллионов долларов… Вы отказались от него только потому, что она вас попросила?

Вообще-то, на закрытом аукционе за него, вероятно, выручили бы вдвое больше. Но сейчас это совершенно не имеет значения.

— Почему? — рычит Бартоломью. — Почему вы это сделали?

Я выдерживаю его взгляд.

— И всё? Вы так и будете сидеть там и молчать? — Бросившись через комнату, куда быстрее, чем следовало бы человеку его возраста, он хватает меня за лацканы пиджака. — Почему вы это сделали? — Он пытается резко развернуть меня к себе. — Я хочу услышать, как вы это скажете, Адриано! Скажите это, черт возьми!

Я сжимаю его запястья и отталкиваю от себя.

— Безнадежный случай, — тяжело дыша, качает он головой. — Вы безнадежны.

Наконец-то, мы в чем-то согласны.

Я хватаю пальто с кресла и направляюсь к входной двери. Моя рука уже на ручке, дверь приоткрыта, когда слова Бартоломью заставляют меня замереть на месте.

— Она вам отказала, — повторяет он. — Вы наконец дали ей понять, что она вам небезразлична, но она вас отвергла. И теперь вы пытаетесь купить ее расположение, исполнив ее просьбу и отдав ожерелье.

Мой кулак до боли сжимает дверную ручку.

— Так ведь? Она сказала, что ненавидит вас? В этом всё дело?

— Хуже, — хриплю я.

— Что может быть хуже этого?

Может. Многие чувства, включая ненависть, способны эволюционировать. Перерождаться во что-то иное.

Я распахиваю дверь настежь и оглядываюсь. Барти стоит посреди комнаты, его плечи опущены, а на лице застыло выражение полного поражения.

— Прошлой ночью моя малышка Айрис сказала ему, что любит его, — произношу я. — А это значит, что она никогда не сможет полюбить меня.

Очень скоро она узнает, что мужчина в «Аннексе» — это я, притворяющийся тем, кем не являюсь.

Исполнение желания моей жены отдать бриллиантовое ожерелье — это малая цена за ту сердечную боль, которую ей вскоре предстоит испытать.

Айрис

Мое сердце трепещет, словно крылья колибри, но в висках грохочет, будто раскаты грома. Я не могу оторвать взгляд от двух розовых полосок в окошке теста на беременность.

— Не может быть, — хриплю я, и мои слова гулким эхом разносятся по пустой больничной уборной.

Вот только... может.

Последние два месяца я не принимала противозачаточные. Сначала я забыла получить новый рецепт, а потом продолжала «забывать». Оправдания, которые я себе придумывала, были слишком глупыми, но они работали. Правда в том, что я просто не хотела их пить. Мне... мне нравилась мысль о ребенке от моего мужа. О его частичке. О ком-то, кто будет меня любить. В отличие от Адриано, который явно не способен ответить мне взаимностью. Разве не поэтому он продолжает игнорировать меня дома? Разве не поэтому притворяется в «Аннексе»? А может, он просто похож на других завсегдатаев этого джентльменского клуба? Может, он ходит туда, чтобы удовлетворить свои желания — удовольствия, которыми он не заинтересован делиться с женой?

О боже, мне придется поговорить с ним. Придется признаться, что я всё это время знала, что это был он.

Я вытираю слезы, готовые пролиться, и выбегаю из уборной.

— Миссис Руффо?

Поспешно запихнув тест на самое дно сумки, я оборачиваюсь и вижу незнакомца лет пятидесяти с лишним, с растрепанными волосами. Он стоит в паре шагов, тепло улыбаясь и заложив руки за спину. Белый халат выдает в нем врача, но коричневые клетчатые брюки с идеально отглаженными стрелками и пиджак в тон делают его похожим на сбежавшего из шестидесятых. Этот ретро-образ немного портит неоново-зеленая футболка.

— Доктор Шоу? — Я перекидываю сумку через плечо и протягиваю руку, чтобы поздороваться с довольно эксцентричным другом Адриано. — Простите, не сразу вас узнала.

— Зовите меня Бартоломью, пожалуйста. И я вас не виню. Сегодня на мне нет шикарного смокинга от Армани. — Он подмигивает. — Он висит в шкафу, вычищенный и готовый к выходу, на случай, если Адриано позволит мне заглянуть еще на какой-нибудь его банкет.

Я выдавливаю улыбку.

— Уверена, он позволит.

— Вы выглядите немного потрясенной. Не хочу лезть в душу, но всё в порядке? Вы здесь, — он кивает в сторону больничного коридора, — чтобы показаться врачу или...

— О, нет. Я в порядке, спасибо, что спросили. Я здесь с мамой. У нее плановый осмотр.

— А, да. Помнится, Адриано упоминал, что ей пересадили сердце. Верно? Как она себя чувствует?

— Да. Она чувствует себя очень хорошо, но точно мы узнаем, когда она закончит встречу с врачом. А вы? Вы здесь работаете? — Я указываю на его белый халат.

— Время от времени я консультирую в этой больнице. Но сегодня я завез старые исследовательские записи для своего коллеги. Видите ли, в начале карьеры я вел долгосрочный проект по психотерапии, и мой коллега выразил желание взглянуть на данные. — Он усмехается. — Когда я сказал, что у меня есть несколько записей, то был не совсем честен. На самом деле в моей машине стоят три большие коробки с письменными наблюдениями. Потребуется не один рейс, чтобы их поднять, так что я пришел за ним, чтобы он помог. В гараже ужасная связь. Весь этот бетон. — Его плечи опускаются. — Увы, я только что узнал, что его срочно вызвали по неотложным делам. Похоже, я справлюсь сам. Придется пожертвовать бедной спиной и сделать несколько ходок, чтобы перетащить всё в его кабинет.