Нева Алтай – Холодное сердце (страница 60)

— Айрис, дорогая. Не могла бы ты сходить к миссис Сото на шестой этаж и одолжить ее тонометр?

— Зачем? — вскакивает Айрис. — Ты плохо себя чувствуешь? Мне вызвать медсестру или отвезти тебя в больницу?

— Я в полном порядке. Врач настаивает, чтобы я продолжала вести записи своих жизненных показателей, а мой тонометр в последнее время глючит.

— Почему ты не сказала мне, мам? Ты уверена, что всё в порядке?

— Абсолютно.

— Хорошо, я скоро вернусь.

Пространство такое тесное, что, проходя мимо меня, Айрис задевает рукой мою руку. И даже это случайное прикосновение, продлившееся меньше доли секунды, заставляет все мои нервные окончания вспыхнуть огнем.

— Тео, — начинаю я звать, когда Айрис открывает дверь квартиры, но он уже следует за ней по коридору.

Прежде чем дверь закрывается за ними, моя жена бросает панический взгляд через плечо в нашу сторону. В ее янтарных глазах ярко горят бесчисленные тревоги, и я ощущаю каждую из них как удар под дых. Неужели она верит, что я могу причинить вред ее матери?

Серафина откидывается на спинку дивана, и ее ястребиный взгляд снова упирается в меня. Она изучает меня почти целую минуту, прежде чем заговорить.

— Вы мне не нравитесь, господин Руффо.

— Адриано, пожалуйста.

— Вы мне совершенно не нравитесь, Адриано.

— Я заметил, — вежливо говорю я и склоняю голову в знак признания. — И, учитывая освежающую честность этого разговора, я скажу прямо. Мне, черт возьми, плевать.

В глазах моей тещи мелькает удивление.

— Понятно. Хорошо. Раз уж мы говорим открыто, позвольте спросить снова. Чем вы на самом деле занимаетесь для Семьи?

Я улыбаюсь. Женщина может и выглядит хрупкой, но она проницательна.

— Я контролирую средства, способы и маршруты транспортировки наркотиков, и делаю это не только для бостонской коза ностра, но и от имени большинства синдикатов, действующих на Восточном побережье и по всему Среднему Западу.

Если мой ответ удивил ее еще больше, она не подает виду.

— Поэтому-то у вас и есть люди, которые следуют за моей дочерью, куда бы она ни пошла?

— Они у меня есть, потому что я не стал бы рисковать тем, что принадлежит мне.

Взгляд, которым она меня одаривает, полон чистого яда.

— Не смейте говорить о моем ребенке так, словно она вещь, которой вы владеете. Она свет и доброта. Милая, самоотверженная душа, которую нужно беречь. Лелеять. Обожать. Я чертовски хорошо знаю, что она пожертвует всем в своей жизни ради людей, которых любит. Поэтому я хочу знать... Что вы пообещали моей дочери, чтобы заставить ее выйти за вас замуж?

Я приподнимаю бровь.

— Может, я и старею, но не глупа. И я знаю свою девочку гораздо лучше, чем она думает. Это была моя операция, медицинские счета? Вы оплатили всё, да?

— Да.

— Ох, моя глупая, глупая девочка. Я знала, что эта история о благотворительном фонде, выбравшем меня своим главным подопечным, была полной чушью. — Она качает головой. — И вы! Что за человек шантажом заставляет женщину выйти за него замуж?

— Человек без принципов, уверяю вас.

— Беспринципный и подлый, без сомнения. Моя дочь заслуживает лучшего, чем такие, как вы.

— Не могу не согласиться. Но она моя, и если кто-то попытается отнять ее у меня, то столкнется с мгновенными и крайне неприятными последствиями.

Серафина склоняет голову набок.

— Кто-то?

— Даже вы.

Тишина наполняет крошечную квартиру, пока моя теща смотрит мне в глаза. Она не отводит взгляда, словно ищет доказательства того, серьезен я или нет. И я позволяю ей это. Показываю свою абсолютную убежденность в том, что говорю. Если она думает, что сможет удержать мою малышку Айрис вдали от меня, я задушу ее голыми руками.

— Вы чудовище, — наконец говорит она.

— Разве мы все не таковы? В той или иной степени? Разве вы не стали бы убивать, чтобы защитить Айрис от беды? Уложили бы любого ублюдка, который ей угрожает?

— Не моргнув глазом. А вы?

— Запомните мои слова и запомните их хорошо. — Меня охватывает ярость оттого, что эта женщина думает, будто я позволю моей малышке Айрис пострадать, пока я рядом. — Я. Уничтожу. Весь. Мир. Лишь. Бы. Она. Была. В. Безопасности. И я умру прежде, чем потерплю неудачу. Это не обещание, а гарантия. — Я откидываюсь назад, перекидывая руку через спинку дивана, затем беру себя в руки, чтобы мой тон звучал более нормально. — Но ради спора — да. Если кто-то и попытается, он умрет. В конечном итоге.

— В конечном итоге? — фыркает она.

— Да, в конечном итоге. Потому что сначала этот жалкий ублюдок узнает, каково это — существовать в виде бесполезного куска плоти и жидкостей. Я сломаю каждую чертову кость в его теле. Медленно, не торопясь. Днями. Я превращу его руки и ноги в серпантин, а органы — в дырявое месиво. Этот урод умрет, захлебываясь собственной кровью. — Я делаю глоток кофе. — Но прежде чем я позволю ему кануть в небытие, он поймет один неоспоримый факт. И это именно то, где он ошибся в жизни. Дыша одним воздухом с моей женой. А затем я сделаю всё это снова. Но на этот раз с его семьей. Его друзьями. Даже с его чертовым портным, если он у него есть. Суть в том, что они умрут. Но это не будет быстро или безболезненно. — Наклонившись вперед, я пригвождаю свою тещу взглядом. — Вы не обязаны меня любить. Можете считать меня чудовищем. Но знайте... Любой, кто посягнет на мою жену, любой, кто хотя бы подумает о том, чтобы навредить хоть одному волоску на ее голове... Они будут не просто замучены и убиты. Они будут стерты с лица земли.

— Понятно. — Она откидывается на подушки дивана, и на ее губах играет странная, удовлетворенная улыбка. — Вам стоит заходить почаще.

Мои брови ползут вверх.

— Уже передумали насчет меня?

— Напротив. — Ложка скребет по стенкам чашки, пока она помешивает кофе, опустив глаза. — Айрис считает, что ее отец погиб при исполнении. Такова была официальная версия событий. На самом деле его убили в отместку за то, что он выпотрошил другого члена Семьи, который пытался изнасиловать меня, когда я шла домой. Дон Веронезе однако восстановил справедливость, наказав убийцу моего мужа. За короткое время было пролито много крови. — Она поднимает взгляд от чашки и смотрит прямо мне в глаза. — Возможно, в мире, полном холодных, безжалостных чудовищ, самое безопасное место для моей дочери — в сердце самого подлого чудовища.

Айрис

— Черт, — бормочу я, сломя голову сбегая по лестнице и прижимая к боку тонометр, пока следом за мной идет моя неизменная тень, Тео.

То, что должно было занять от силы пару минут, растянулось почти на четверть часа. Миссис Сото обожает поболтать. Она прелестная старушка, и обычно я с удовольствием провожу с ней время, любуясь ее новыми творениями с курсов гончарного мастерства, но только не сейчас! Не когда Адриано остался внизу, наедине с моей матерью. И рассказывает ей бог весть что. Например, что он никогда не звал меня замуж. Что мы даже не встречались. Что все мои россказни о романтических ужинах — сплошная выдумка! Или (мне даже думать об этом страшно), что он довел человека до самоубийства, лишь бы достать ей новое сердце. Она такого не выдержит. Точно не выдержит.

Я уже почти жду, что сейчас с улицы донесется вой сирены скорой, и парамедики выкатят маму на каталке, но, достигнув площадки четвертого этажа, вижу совершенно пустой коридор. Хотя это еще ровным счетом ничего не значит. Мой желудок сжимает от страха, когда я несусь к маминой двери и врываюсь внутрь.

— Прости! Миссис Сото просто обязана была показать мне вазу, которую она... — Я как вкопанная замираю посреди комнаты. — Мам? Где Адриано?

— Ему пришлось уехать. Какие-то срочные дела, — пожимает она плечами.

Я тяжело опускаюсь рядом с ней на диван и впервые за долгое время делаю полноценный вдох. Мама не выглядит ни напряженной, ни взволнованной. Более того, на ее губах играет легкая ухмылка.

— Так, эм... о чем вы с ним говорили?

— Ни о чем конкретном.

Слава богу. Тиски паники, сдавившие грудь, слегка разжимаются. Я ставлю тонометр на приставной столик и бессильно утопаю в не слишком ровных подушках.

— И, эм... какое он на тебя произвел впечатление?

— Говорит он складно, и, судя по тому, что он сказал, у него отличное образование. Да и манеры приятные.

Ага. Значит, здесь был тот, другой Адриано. Тот, которого видит весь остальной мир. Это хорошо.

— Так, эм... раз уж тебе выпал шанс провести с ним время, он тебе... ну... понравился? Тебе теперь спокойнее за мой выбор?

— Хм... — Она берет чашку кофе с подноса на столике перед диваном и медленно, нарочито помешивает напиток, не сводя с меня немигающего взгляда. Почти минуту звон чайной ложки о стенки чашки остается единственным звуком в комнате.

— Прошло немало лет с тех пор, как я вращалась в кругах коза ностра, Айрис. Но дон Веронезе обожал закатывать грандиозные приемы и созывать всю верхушку бостонской Семьи, и я вряд ли скоро забуду то окошко в их мир, которое мне это давало. И хотя прошло много времени, твоего Адриано я на тех вечеринках помню.

— Правда? — Я подаюсь вперед. — Каким он был?

— Всегда держался в стороне, такой крупный, молчаливый тип. Дела Семьи или светские беседы его, казалось, вообще не интересовали, зато он с удовольствием обсуждал фондовый рынок или прочую скучную деловую чушь с любым, кто оказывался рядом. Знаю я это лишь потому, что дон В. частенько просил меня приготовить для приема что-нибудь особенное. Что-нибудь, чем можно было бы завлечь Адриано Руффо, так он мне говорил. Одному богу известно зачем, ведь этот человек никогда не притрагивался к моим блюдам. Честно говоря, я вообще не припомню, чтобы он когда-либо ел на тех вечеринках. И всё же еду он хвалил всегда, но, скорее всего, просто потому что так полагалось.