Нэтали Штиль – Решала для Царя (страница 2)

Он наблюдал, как она чуть наклоняется вперед, захватывая все пространство за столом, как ее зеленые глаза, такие бездонные, впиваются в Марата, как будто видя его насквозь. Как глубокий вырез платья обнажает верхнюю линию груди. Глеб почувствовал, как жар разливается по низу живота, переходя в тугое, болезненное возбуждение. Стакан в его руке затрещал под давлением пальцев. Это было больше, чем просто желание обладать телом. Это был экстаз обладания ее силой. Она делает это для него. Она ломает его врагов, а он наблюдает, как вершится его воля, зная, что сразу после он сломает ее саму. Мысль об этом – о том, как он сорвет с нее это платье, как оставит синяки на ее безупречно белой коже, как она будет принимать его, сжав зубы или издавая те самые сдавленные стоны – не от удовольствия, а от смеси боли, унижения и неизбежного подчинения, – заставила его резко поставить стакан на стол. Виски расплескалось.

– Рада, что мы поняли друг друга, – прозвучал ее финальный аккорд с экрана. – До следующих переговоров, Марат Ильич.

Она встала. Камера захватила ее во весь рост: уверенная осанка, плавность движений хищницы, силуэт, от которого перехватывало дыхание. Глеб проследил за каждым ее шагом к выходу. Его взгляд был тяжелым, влажным, как прикосновение, полным немого приказа. Он видел не только ее тело; он видел ту мимолетную тень усталости, что мелькнула в ее глазах, когда она отвернулась от Марата, прежде чем вновь стать непроницаемой. Его усталость. Его ресурс.

Дверь за ней закрылась. На экране остался разбитый Марат. Глеб нажал кнопку на пульте. Экран погас, погрузив кабинет в почти полную темноту, нарушаемую лишь тусклым светом из-за штор.

Тишина стала гулкой. Звучало только его собственное, чуть учащенное дыхание. Возбуждение, как электрический ток, пробегало под кожей. Он провел рукой по лицу, ощущая шероховатость щетины и напряженные мышцы челюсти.

Он знал, куда она едет. К нему. На «отчет». Или на то, что он назовет отчетом. Его губы растянулись в предвкушающей, лишенной тепла улыбке. Он отправил ей сообщение: «Жду.» Он действительно ждал. Но не отчета. Он ждал ее. Ждал момента, когда эта сила, только что сокрушавшая врага, будет коленопреклоненной перед ним. Когда холод в ее глазах сменится вынужденным подчинением. Когда он сможет напомнить ей, кому она принадлежит на самом деле.

Вспышка памяти, резкая и неприятная, как удар током, пронзила хмельной туман виски. Не роскошь ресторана, а пыльная гостиная старого отцовского дома. Виктор Петрович, еще живой, еще Царь. Его тяжелая рука шлепком сбивает с ног молодую, изящную женщину – мать Глеба. Она падает, не издав звука, лишь прикусив губу до крови.

– Не лезь не в свое дело, ты никто, – бросает Виктор, его голос лишен даже гнева, лишь холодное презрение к помехе. Глеб, тогда еще подросток, застыл в дверях. Отец поворачивается к нему:

– Что уставился? Убери ее с глаз. И запомни: бабы – вещи. Красивые, ценные, но вещи. Ты – мое продолжение. Моя вещь, которая должна стать сильнее.

Они жили отдельно, в золотой клетке, куда Виктор наведывался, когда хотел воспользоваться своей "вещью" или проверить "инвестицию". Мать сломалась быстро, растворившись в транквилизаторах и тихой ненависти, умерла рано. Глеб рос в тени этого пренебрежения, под холодным, оценивающим взглядом отца, который видел в сыне не человека, а инструмент, наследство, предмет гордости или разочарования. Любая слабость, любая эмоция, любая попытка быть просто ребенком карались презрением или унижением. Любовь? Нежность? Эти понятия были для Виктора смешны, признаками слабости.

Смерть отца не принесла горя. Она принесла головокружительное ощущение освобождения и… абсолютной безнаказанности. Оковы лопнули. Те правила, по которым жил Виктор, правила силы и обладания, были единственными, которые Глеб знал. И теперь он был на вершине. Вещи мира, наконец, принадлежали ему по праву сильнейшего. А Алиса… Алиса была самой совершенной из них, выкованной отцом, но теперь – его безраздельной собственностью. Мысль об этом, смешанная с воспоминанием об отцовском уроке, заставила Глеба сжать кулак так, что костяшки побелели. Он больше не вещь. Он – Хозяин.

Он встал, его высокая фигура заполнила пространство перед окном. В отражении в темном стекле мелькнуло его лицо – жесткое, с горящими глазами, с печатью неутоленного желания и абсолютной власти. Бентли Алисы уже должен был подъезжать к подземному паркингу. Глеб поправил манжет, его пальцы с татуировками на костяшках выглядели как кандалы. Он чувствовал ее приближение. Чувствовал, как его власть над ней сжимается, как стальная ловушка. И ему это нравилось. Очень. Он шел к двери кабинета, чтобы встретить свою Решалу. И свою вещь.

Глава 3

Лифт, ведущий в пентхаус-офис Глеба, двигался бесшумно и слишком быстро. Алиса смотрела на свои отражение в полированной стали дверей. Кукольное лицо было бесстрастной маской, только легкая тень под глазами выдавала колоссальное напряжение последних часов. Черное платье, оружие в переговорах, теперь казалось ей саваном. Она поправила глубокий вырез, механический жест. Готовься. Он видел всё.

Двери лифта раздвинулись беззвучно, открывая просторный холл, ведущий в святая святых – кабинет Царя. Пол был из черного мрамора, стены – из темного дерева. Воздух был стерильно чист, пахнул дорогой кожей, металлом и… властью. Ее шаги по мрамору отдавались гулко в тишине.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Алиса вошла, не стуча. Это не приветствовалось. Глеб стоял у панорамного окна, спиной к ней, созерцая город, раскинувшийся внизу, как его владения. Его высокая, мощная фигура в идеальном костюме казалась монолитом на фоне вечерних огней. Он не обернулся.

– Закрой дверь, – его голос был низким, спокойным, но в нем вибрировала энергия, знакомая Алисе до дрожи.

Она выполнила. Щелчок замка прозвучал как приговор.

– Марат позвонил, – начал Глеб, медленно поворачиваясь. Его черные глаза, как угольки, сразу нашли ее, прошли оценивающим, тяжелым взглядом от каблуков до макушки. Шрам на брови придавал его взгляду дополнительную жестокость.

– Он впечатлен. Говорит, у него до сих пор трясутся руки. – Уголок губ Глеба дрогнул в подобии улыбки. Не доброй. Триумфальной. – Ты была великолепна, Алиса. Холодна, как лед. Точно знала, куда бить.

Алиса стояла неподвижно, руки вдоль тела.

– Я выполняла задачу, Глеб Викторович.

– Выполнила.

Он медленно подошел к ней, его шаги были бесшумны на толстом ковре. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло, запах его дорогого одеколона, смешанный с чем-то более животным – возбуждением и властью. Его взгляд скользнул вниз, к глубокому вырезу платья, задержался на линии груди. Алиса заставила себя не отводить глаз, смотреть прямо на него.

– Ты не просто выполнила. Ты унизила его. Напомнила ему, кто здесь Царь.

Его рука поднялась, не для ласки, а чтобы провести кончиком пальца по ее обнаженной ключице. Прикосновение было обжигающим и властным. – И это… это заслуживает награды.

Он повернулся и подошел к массивному сейфу, встроенному в стену. Через мгновение он вернулся, держа в руке длинную бархатную шкатулку. Открыл ее. Внутри на черном бархате лежало колье – тяжелая платина, усыпанная крупными, идеально ограненными изумрудами цвета ее глаз. Дорогое. Холодное. Как клетка.

– Для твоих изумрудных глаз, – Глеб сказал это без тени нежности. Это был акт обладания. Он взял колье, его пальцы с татуировками на костяшках выглядели грубо на фоне изысканной работы. – Повернись.

Алиса медленно повернулась к нему спиной. Она почувствовала, как тяжелые, холодные камни легли на ее кожу у основания шеи. Его пальцы, застегивая замочек, коснулись ее кожи. Дрожь, которую она не смогла подавить, пробежала по спине.

– Прекрасно, – прошептал он у нее над ухом, его дыхание обожгло кожу. Его руки опустились на ее плечи, сжали их, не давая двинуться.

Оно подчеркивает, кому ты принадлежишь. Как и все остальное в тебе.

Флэшбэк (Алисе 11 лет)

Холод. Такой пронизывающий холод, что он, кажется, выжег все слезы. Она стоит в огромном, чужом кабинете, похожем на этот, только светлее. Перед ней – Виктор Петрович, отец Глеба. Высокий, грозный, с глазами, как у сына, но в них сейчас – что-то другое. Нежность? Или просто чувство собственности?

Ее отец, Николай, его правая рука, погиб неделю назад. Автомобильная авария. Она осталась одна. Совсем одна.

– Алисочка, – голос Виктора непривычно мягкий. Он кладет тяжелую руку ей на голову. Рука теплая, но чужая. – Ты теперь моя дочь. Понимаешь? Моя. Я позабочусь о тебе. Обещаю.

Она смотрит на него снизу вверх, ее зеленые глаза огромны от горя и страха. Она хочет своего папу, его смех, его запах дешевого табака и кожи, а не этот роскошный кабинет и тяжелые руки Виктора.

– Мы – семья, Алиса, – продолжает Виктор. Его взгляд становится жестче. – Семья – это все. Мы держимся вместе. Мы не плачем. Мы помним. И мы становимся сильнее. Я научу тебя. Как научил бы твой отец.

Он ведет ее к окну, показывает огромный дом, сад, машины.

– Это все твое теперь. Но помни, девочка: все, что у тебя есть, все, что ты будешь иметь – от меня. Ты обязана мне всем. Я жду верности. Навсегда.