Нэтали Штиль – Ольгино море (страница 2)

И он. Саша. Восемнадцать лет, загар до черноты, коротко стриженные светлые волосы, лучистые голубые глаза, всегда с хитринкой. Сосед. Ученик ПТУ, механик. Предмет тайных вздохов всех девчонок двора. Но он выбрал ее. Ольгу. Семнадцать, тонкая, как тростинка, с длинными светлыми косами и глазами, в которых он говорил, что "можно утонуть". Они были в самом соку юности, чисты, наивны и абсолютно уверены, что мир создан исключительно для них и их чувств.

Воспоминание обрушилось теплой волной, смывая на мгновение холод Бретани и горечь настоящего. Ольга погрузилась в него, как в парное молоко. Это была первая любовь. Всепоглощающая. Оглушающая. Она заполняла все пространство внутри, не оставляя места ни для сомнений, ни для страха. Саша знал ее как никто потом. Он видел ее смешной, плаксивой, капризной, восторженной – и принимал всю. Для него она не была "слишком" – слишком чувствительной, слишком мечтательной, слишком русской (это придет позже, во Франции). Она была просто Олей. Его Олей. И это дарило ей головокружительное чувство уникальности, полного, безоговорочного принятия. Они верили в "НАВСЕГДА" с той слепой, прекрасной убежденностью, которую дарит только первая любовь и юность.

Щемящая нежность воспоминания сжала сердце. Поцелуи за старыми гаражами, пахнущими маслом и пылью – робкие, жаркие, украденные. Шепот признаний и клятв под усыпанным звездами крымским небом, когда казалось, что слышно, как растет трава. Планы… О, эти планы! Общая комната в общежитии (он пойдет в институт следом за ней, обязательно!), потом квартира, дети (двое: мальчик и девочка), поездки на море каждое лето. Мир был прост, ясен и сиял, как гроздь сирени в лучах заката.

И море тогда… Оно было не чужое и холодное, а теплое, ласковое, их море. Они убегали туда вечерами, когда спадала жара. И вот однажды, на берегу, под шум прибоя, который был не ревом, а колыбельной, они поклялись. Не просто быть вместе. Они поклялись в вечной верности. Слова казались нерушимыми, как скалы над Ялтой.

– Навсегда, Олька! – кричал Саша в шум прибоя, его голос звенел юностью и абсолютной верой. – Клянусь! Вот увидишь!

Ольга, вся дрожа от счастья и важности момента, достала из кармана платья маленький, заботливо засушенный цветок сирени. Фиолетовый, почти лиловый, он сохранил форму и слабый, едва уловимый аромат.

– Держи, – прошептала она, вкладывая хрупкий лепесток ему в ладонь. – Наше бессмертие.

Он рассмеялся, но взял бережно, как самую большую ценность. Засунул в бумажник, рядом со своей комсомольской карточкой. Этот засушенный цветок – хрупкий символ их чувства, которое им казалось нерушимым, вечным, сильнее времени и обстоятельств. Это воспоминание было не просто ностальгией по утраченной юности. Оно было фундаментом ее понимания любви как абсолютной безопасности и полного слияния душ. Любви, где ты – не чужая, а самая родная на свете.

Запах сирени в бретонском ветре стал вдруг таким явственным, таким реальным, что Ольга инстинктивно сжала кулаки. Она сжала их так сильно, что ногти впились в ладони. Она пыталась удержать. Удержать это ускользающее тепло крымского вечера, эту уверенность в завтрашнем дне, это чувство абсолютной защищенности в объятиях того, кто знал ее "как никто потом". Это был бессознательный жест защиты, реакция на острый страх старости и пустоты, что настиг ее здесь, на холодном песке, когда она разглядывала синие вены на своих руках. Тепло прошлого было щитом против ледяного ветра настоящего. Хотя бы на мгновение.

Глава 4: Крах Бессмертия

Третий гудок парома прорвал крымский воздух, громкий, неумолимый. Он врезался в сладкий пьянящий запах сирени, в шепот их последних обещаний, как топор. Ольга вздрогнула. Сердце, только что распираемое гордостью и азартом перед Москвой, вдруг сжалось в ледяной комок.

Они стояли на раскаленном бетоне симферопольского причала. Не на их родном пляже с теплым песком, а среди грохота лебедок, воя моторов и запаха мазута. Ольга – с огромным, нелепым чемоданом, набитым мамиными пирогами и новыми кофточками. Саша – перед ней, бледный под сходящим загаром, с глазами, в которых бушевала буря.

– Ольк… – голос его сорвался, стал хриплым. Он сглотнул, пытаясь удержать улыбку, которая никак не хотела держаться на лице. – Ты только… Пиши. Каждый день. Обещаешь?

– Еще бы! – Ольга тряхнула косами, стараясь казаться бодрой, уверенной. Но внутри все оборвалось. Тот самый азарт перед новой жизнью – Москва! Институт! Неизведанное! – вдруг смешался с животным страхом. Страхом потерять это. Потерять сирень, теплые волны под ногами, его руки, его уверенность в их «НАВСЕГДА». – Ты тоже! Каждый день письмо! И звони, как только смогу узнать номер телефона в общежитии! Через неделю я уже точно узнаю! Обещаешь?

– Клянусь! – Он поймал ее руку, сжал так, что кости хрустнули. В его глазах горела та самая юношеская убежденность, что сметает любые преграды. – Как на духу! Честное комсомольское! Это же всего ничего – до зимних каникул! Я приеду! Обязательно приеду! А летом ты вернешься, и все будет как прежде!

Их клятвы висели в раскаленном воздухе – детские, наивные, торжественные. Они только что произнесли их снова, здесь, на шумном причале, поверх грохота грузчиков. Писать каждый день. Звонить при первой возможности. Считать дни до встречи. Для них это было не прощание, а досадная формальность, временное препятствие на пути к их нерушимому «бессмертию». Они верили. Искренне. Страстно. Как могут верить только восемнадцатилетние, для которых первый поцелуй – уже доказательство вечности.

Еще один резкий гудок, короткий, как выстрел. Пора. Окончательно. Ольга увидела, как Сашины глаза вдруг наполнились влагой. Ее собственные щипало. Последние объятия – жаркие, торопливые, неловкие. Пахнущие его дешевым одеколоном и ее страхом. Последний поцелуй – влажный, соленый от ее внезапно хлынувших слез. Потом она оторвалась, схватила неподъемный чемодан и побежала по дрожащему трапу наверх, на палубу отплывающего парома. Сердце колотилось где-то в горле.

Она нашла место у леера, на шумной, забитой людьми палубе. Отчаянно вглядывалась вниз, отыскивая его в толпе провожающих. Вот он! Стоял чуть в стороне, на самом краю бетонной плиты, одинокий. Поднял руку. Не улыбался. Просто махал. Медленно, как-то заторможенно. Его сильная, ловкая фигура, которая всегда казалась ей такой надежной, такой непоколебимой во дворе, когда он копался в моторе чьей-нибудь «копейки», вдруг стала уменьшаться. Таять на фоне грязно-белых корпусов катеров и синевы бухты. Уменьшающаяся фигура Саши стала зримым символом уходящего детства и первой, слепой веры в нерушимость чувств.

Паром дрогнул, заурчали винты, вода забурлила у кормы. Расстояние между ними начало расти неумолимо. Бетонный причал, Саша, родной берег – все это медленно поплыло назад. Ольга махала рукой изо всех сил, улыбалась сквозь слезы, кричала что-то, но ее голос тонул в шуме мотора и криках чаек. Она видела, как он кривит рот в ответ, машет еще отчаяннее.

И тут, глядя на эту удаляющуюся, одинокую фигурку, Ольгу накрыла волна. Не азарта. Не радостного ожидания. Острая, щемящая тревога. Она пришла не из головы, а из самого нутра, из того места, где минуту назад был комок страха. Предчувствие. Тяжелое, холодное. Что что-то ломается. Что этот берег, этот запах сирени и тополей, этот мальчик с лучистыми глазами – все это остается там, на раскаленном причале. А она плывет не просто в Москву. Она плывет в другую жизнь. Где все будет по-другому. И назад пути не будет. Никогда.

Сердце екнуло от боли и страха. Но тут же, как противовес, поднялась волна гордости. Она сделала это! Поступила! Уезжала одна, в огромный, незнакомый город, начинать взрослую жизнь. Это был ее первый самостоятельный шаг. Смелый. Решительный. Полный возможностей, о которых она тогда только смутно догадывалась. Она не просто Сашина Олька. Она – Ольга, студентка престижного московского института. Это знание согревало изнутри, придавало сил.

Она вцепилась взглядом в удаляющуюся точку на берегу, пока причал не превратился в размытую полоску, а Саша – в неразличимую пылинку. Клятвы, звонкие и искренние, еще витали в ее сознании: «Каждый день! Пиши! Клянусь!» В них была вся сила их тогдашней веры, их юной, нерастраченной любви, их наивной убежденности в своем «бессмертии». Она верила в них. Пока верила. Махала рукой пустому горизонту, махала своему детству. Махала своей первой, чистой вере. И не знала, что машет навсегда.

Глава 5: Московские Берега

Москва встретила Ольгу не сиренью, а густым, удушающим запахом бензина, пыли и мокрого асфальта. После крымского тепла и простора здесь все было иным: выше, громче, быстрее, холоднее. Суета вокзала оглушила. Лица – напряженные, озабоченные, чужие. Даже небо казалось ниже и серее, зажатое между коробками многоэтажек.

Общежитие института на окраине стало ее первым московским берегом. Длинные, пропахшие дешевой колбасой и пылью коридоры. Комната на четверых – узкие кровати, тумбочки, обшарпанный стол. Соседки – такие же провинциалки, с разными характерами и акцентами, объединенные общим страхом и азартом перед новой жизнью. Контраст с крымским теплом и морем был разительным. Здесь не было запаха тополей и моря – здесь пахло капустой из столовой, дешевыми духами и вечной сыростью.