Нэтали Штиль – Ольгино море (страница 1)
Нэтали Штиль
Ольгино море
Глава 1: Чужая Вода
Атлантика дышала ледяным паром. Конец августа в Бретани выдался свинцовым – небо придавило землю низкой пеленой, ветер гнал по песку колючую крупу морской пыли. Пляж у деревни был пуст, как после чумы. Только чайки, орущие на скалах, да волны, методично бившие в гранитные глыбы, разбиваясь в жидкое стекло и белую пену. Чужая вода. Всегда чужая.
Ольга сидела на песке, поджав под себя окоченевшие ноги. Ветер трепал светлые, смешанные с сединой пряди, выбившиеся из-под ворота свитера. Свитер был хороший, когда-то дорогой, ангорка, но поношенный – локти слегка вытерты, на манжетах следы стирок. Под ним тонкая шифоновая юбка цвета морской воды, ее полы бешено хлопали по голенищам сапог, как пойманная птица. Символ нелепой попытки легкости. Всего. Здесь. Сейчас.
В руках она сжимала пустой термос. Последние глотки чая с лимоном и медом – ее единственное русское упрямство в этих широтах – иссякли час назад. Вместе с теплом. Тепло кончилось полгода назад, когда замолкло хриплое дыхание Жерара в соседней комнате, а с ним – и последние обрывки смысла. Двенадцать лет во Франции. Двенадцать лет l'étrangère. Чужестранки. Даже вдовой она осталась чужой. Детей не было. Песок жизни утекал сквозь пальцы, не оставляя следа.
Она уставилась в серую муть горизонта, где небо сливалось с морем в одну безрадостную хмурь. Видела не волны – видела прошлое. Тень Жерара в дверном проеме кухни, его спокойные руки, раскладывающие пасьянс. Видела пустоту, которая теперь заполнила их дом у маяка. Физическая усталость, тяжелая, как мокрая шуба, окутала плечи. Горе и одиночество – не душевные категории, а вполне материальная гиря, прикованная к шее.
Пальцы сами нашли гладкую палку, выброшенную прибоем. Машинально, почти без мысли, она провела ею по темному, мокрему песку у кромки воды. Буквы выходили угловатые, знакомые: О Л Ь Г А. Ее имя. Отпечаток ее присутствия на этом пустынном берегу. Она откинулась, глядя на надпись. На то, как ее зовут.
И тут пришла волна. Не большая, не грозная, просто очередная, ленивая. Она накрыла буквы, зашипела пеной, отхлынула. На песке осталась лишь влажная гладь. Ни буковки. Ни следа. Как будто и не было ничего. Никогда.
Ольга глухо усмехнулась. Голос сорвался в хрип. Вот и вся ее жизнь здесь. Эфемерный след на мокром песке. Смыло. И никто не заметил.
Рука полезла в глубокий карман свитера. Нащупала холодный, знакомый до боли предмет. Старый ключ. От квартиры в Москве, в том самом доме у метро "Аэропорт". Физическое напоминание о другой Ольге. О той, что была до Франции, до Жерара, до вдовства. О том месте, куда теоретически можно было вернуться. Хотя она не была там… Боже, сколько лет? Связь, тонкая как паутина, но неразорванная. Призрачная нитка к призраку прошлого. Она сжала ключ до боли в суставах. Острый зубчик впился в ладонь.
Подняла голову. Ветер тут же бросил ей в лицо горсть соленой пыли. Она зажмурилась. А когда открыла – серые, глубокие глаза, цвета этого самого бретонского неба и этого самого холодного моря, отразили лишь бесконечную пустоту. Усталость веков. Накопленную грузь одиночества. Окна в ту самую опустошенность, что поселилась внутри с тех пор, как замолкло хриплое дыхание в соседней комнате.
Холодно. Пронизывающе холодно. И снаружи, и внутри. Тоска. Ощущение, что самое главное уже случилось, а дальше – только тиканье часов в пустом доме и вой ветра с Атлантики. Чужой воды. Всегда чужой.
Она подтянула колени к подбородку, кутаясь в свитер. Шифоновая юбка бешено захлопала на ветру, пытаясь улететь. Ольга прижала ее ладонью. Удержать. Хотя бы это.
Глава 2: Вены Времени
Ветер не стихал. Он выл в ушах монотонным, назойливым ревом, забирался под свитер, цеплялся за развевающиеся клочья шифона. Ольга сидела на том же холодном песке, поджав ноги, но уже не глядела на море. Поток серых, тягучих воспоминаний о Жераре, о пустом доме, о бессмысленности этих двенадцати лет во Франции, наконец, схлынул, оставив после себя не опустошенность, а острое, почти физическое ощущение здесь и сейчас. Ощущение собственного тела, замерзшего, скованного усталостью, сидящего на краю чужого мира.
Ее взгляд, блуждавший бесцельно по мокрому песку, у ног, вдруг упал на ее собственные руки. Они лежали на коленях, ладонями вверх, безвольные, как выброшенные морем раковины. И Ольга замерла. Застыла, завороженная этой неожиданной картой собственной жизни, развернутой перед ней.
Она подняла руки ближе к лицу, повернула их. Руки всегда были ее достоинством – изящные, с длинными пальцами пианистки, хотя играть она не умела. Но сейчас она разглядывала их не с привычной беглой нежностью, а с болезненной, исследующей внимательностью. Как археолог – древний свиток.
Кожа. Раньше она была упругой, гладкой, почти прозрачно-фарфоровой. Теперь… Теперь она казалась тонкой, невероятно тонкой. Почти пергаментной. И сквозь нее, особенно на тыльной стороне ладоней и на запястьях, проступали синие, извилистые линии. Вены. Они выступили рельефно, как русла пересохших рек на старой карте. Синими речками под пергаментной кожей. Они пульсировали едва заметно, напоминая о тайной жизни, текущей внутри, невзирая на внешнюю оболочку.
Она медленно провела указательным пальцем левой руки по выпуклой вене на правой. Кожа под пальцем подалась легко, почти невесомо. Возникло странное, пугающее ощущение – будто вот-вот, под тончайшим пергаментом, коснешься не плоти, а самой кости. Хрупкости. Немыслимой хрупкости этого носителя жизни.
Именно в этот миг страх накрыл ее. Не медленный, ползучий, как океанский туман, а внезапный, острый, как удар ножом под ребро. Он сдавил горло, перехватило дыхание. Глаза расширились, уставившись на синие реки под прозрачной кожей.
Неужели? – пронеслось в голове, ясно и неумолимо. Неужели все главное уже позади? Жара крымской юности, безумные вихри страсти с Андреем, жгучая боль потери ребенка, даже тихая гавань с Жераром… Неужели впереди – только это? Только увядание, день за днем? Только тишина этого чужого, вечно ревущего моря? Только ожидание конца в одиночестве?
Внутри поднялся кричащий диссонанс. Внутри она чувствовала себя… ну, не семнадцатилетней, конечно, но и не пятьдесят два! Где-то двадцать пять. Максимум тридцать. Там, внутри, жила все та же Ольга, что могла бежать босиком по крымскому пляжу, что готова была сгореть в пламени страсти, что мечтала о ребенке с такой силой, что казалось – силой мысли можно его удержать. Там жила энергия, желания, пусть и приглушенные горем. А паспорт, эти руки, этот холод, эта вечная `étrangère` – это была какая-то жестокая маска, надетая на нее без спроса. Годы, наполненные до краев переживаниями, потерями, борьбой, создавали ощущение, будто эмоциональный ресурс исчерпан дотла. Будто все яркое, огненное, значимое осталось там, в прошлом. А впереди – бесконечная серая равнина увядания.
Она сжала кулаки, пытаясь скрыть от себя эти синие реки, эту пергаментную кожу. Суставы хрустнули тихо, но отчетливо. Страх сжимал горло все сильнее. Это был не страх смерти. Это был страх жизни – жизни, которая уже не будет главной. Жизни на обочине собственной судьбы. Жизни под аккомпанемент воющего ветра и чужого моря.
Этот ледяной ужас был прямым, неизбежным следствием той опустошенности, что окутала ее на этом берегу. Он кристаллизовал ее смутную тревогу в кошмарную ясность. Одиночество было не просто фактом настоящего – оно простиралось в будущее, бескрайнее и безрадостное, как это свинцовое море перед ней. И ее собственное тело, ее руки, стали зримым, осязаемым доказательством этого будущего. Метафорой хрупкости не только плоти, но и самой ее надежды на то, что еще может что-то измениться. Что еще может быть что-то важное.
Она опустила кулаки на колени, снова раскрыла ладони. Синие реки все так же пульсировали под тонкой кожей. Море ревело. Ветер выл. А внутри бушевал холодный, безмолвный ужас перед временем, утекающим сквозь пальцы, как песок, и перед пустотой, которая ждала ее впереди. Отчаяние щемило сердце. Она чувствовала себя невероятно уязвимой, обнаженной перед неумолимым ходом часов, отмеряющих ее дни на этом пустынном, чужом берегу.
Глава 3: Сирень и Бессмертие
Ветер на бретонском пляже выл, как голодный зверь, забирая последние крохи тепла из свитера, пробираясь под шифон юбки. Ольга съежилась, пытаясь укрыться от его ледяных пальцев. Глаза, уставшие от созерцания серой бездны моря, закрылись. И вдруг… сквозь соленую остроту океана, сквозь запах мокрого песка и водорослей, прорвался другой аромат. Слабый, едва уловимый, как призрак. Сладковатый, пьянящий, невероятно нежный. Сирень.
Он ворвался в сознание не через ноздри, а прямо в сердце, горячим уколом. И песок под ней, холодный и сырой, вдруг стал обжигающе горячим. Не бретонский песок. Крымский. Конец 80-х. Жаркое южное лето, стоящее колом, пропитанное пылью тополей, нагретой смолой сосен и… сиренью. Всепроникающим, густым, как мед, запахом сирени. Он был повсюду: в их маленьком дворике, заваленном старыми ящиками и колесами от "Жигулей", в узких улочках, ведущих к морю, даже в самой воде, казалось.
Она открыла глаза – но видела не свинцовые волны Атлантики, а ослепительное синее небо Крыма над двором-вселенной. Солнце било в макушку, заставляя щуриться. Воздух дрожал от зноя. И там, у покосившегося забора, буйным, наглым кустом цвела сирень. Лиловая, белая, фиолетовая – гроздья, тяжелые от нектара и пчелиного гула.