Нэтали Штиль – Игра в безумие (страница 2)

Воспоминание отступило так же внезапно, как и накатило. Ариадна вздрогнула, снова очутившись в тихой, стерильной палате.

Ее взгляд упала на его руку. Ту самую, что держала оружие и перевязывала ее рану. Теперь в нее входила игла, подключенная к пластиковому мешку с прозрачной жидкостью. Жизнь, капля за каплей, поддерживаемая технологиями.

Ее пальцы, будто помимо воли, потянулись к нему. Она хотела почувствовать под кожей пульс, доказательство, что тот человек, спаситель и воин, все еще здесь. Но в сантиметре от его запястья она замерла. Призраки из досье встали между ними стеной.

«Он спас меня, – отчаянно твердил один голос в голове. – Он мог бы спастись сам, но бросился на меня.»

«Но кем он был до меня? – язвительно спрашивал другой, тот, что вырос из прочитанных ночью документов. – И для кого? Для меня? Или для кого-то другого, кто отдал приказ?»

Внезапно дверь открылась, впуская в палату щебетучую, деловитую медсестру.

– Время сменить капельницу, дорогая», – бросила она Ариадне, не глядя.

Ариадна вскочила так резко, будто ее поймали на воровстве. Сердце бешено заколотилось в груди.

– Я… я уже ухожу.

Она сделала шаг к двери, но на пороге обернулась. Бросила последний, жадно-пронзительный взгляд на его спящее лицо. В нем не было ни силы, ни тайн, только беззащитность. Но именно эта беззащитность делала его еще более опасным для нее.

«Я должна знать правду. Даже если она убьет то, что начало расти между нами».

Глава 3

.

Ночное бдение

Она пришла за полночь, зная, что к вечерней дозе морфия добавят ночную. Палата тонула в синеватом мраке, нарушаемом лишь призрачным свечением мониторов. Он лежал на спине, дыхание тяжелое и хрипловатое. Не сон, а забытье.

Ариадна присела на край стула, не решаясь нарушить хрупкую границу его беспамятства. Он бормотал что-то, слова расплывались в единый поток стона. Но потом она различила. Ясно.

– Сашка… держись…

Сердце ее сжалось. Сашка. Погибший напарник. Строка из досье ожила, обрела голос, наполненный болью. Это была не сухая справка, а крик из прошлого, вырвавшийся сквозь морфиевый барьер.

Дверь скрипнула. В палату вошла дежурная медсестра с тазом и губкой.

– Время гигиены, подождите снаружи, – бросила она Ариадне, деловито направляясь к кровати.

Что-то щелкнуло внутри Ариадны. Жалость? Ревность? Жестокое, всепоглощающее желание быть единственной, кто имеет право прикасаться к нему в этой слабости.

– Я сама, – прозвучал ее голос, тихий, но не допускающий возражений.

Медсестра удивленно подняла брови, пожала плечами и оставила таз.

– Как знаете.

Дверь закрылась. Они остались одни. Ариадна сжала в пальцах прохладную, влажную губку. Первые движения были неуверенными, почти стыдливыми. Она проводила по его плечу, смывая несуществующую грязь, чувствуя под тканью жар его кожи. Потом ритм нашелся сам собой. Круги по груди, вдоль рук, осторожные пассы по шее. Это был танец. Ритуал.

И началось исследование. Она читала его тело как карту, на которой уже знала все обозначения. Вот он – звездообразный, втянутый рубец под ключицей. След от пули. Афганистан, 2014. Она провела по нему губкой, представляя свинцовый разрыв плоти. Длинный, белый шрам, пересекающий ребра. Ножевой. Чечня. Ее пальцы проследовали по его траектории, ощущая память стали. Небольшой, с неровными краями ожог на предплечье. Она знала и его историю. Каждое прикосновение было немым вопросом, на который у нее уже был готовый, ужасающий ответ.

Когда прохладная вода коснулась его живота, он резко вздрогнул и глухо простонал. Его веки дрогнули, приоткрылись. Глаза были стеклянными, пустыми, устремленными в никуда.

– Не уходи… один… – выдохнул он, и в этом обрывочном шепоте была вся бездна его одиночества.

Что-то в Ариадне надломилось. Жалость, вина, та самая запретная тяга ко всему темному, что было в нем, – все смешалось в единый порыв. Она наклонилась ниже. Ниже. Ее губы, теплые и живые, мягко коснулись шрама от пули на его груди. Это не был поцелуй любви. Это было прощение. Ее прощение ему за его прошлое. И обладание. Закрепление своего права на него, на все его раны и тайны.

В следующее мгновение мир сузился до белой боли.

Его рука, еще секунду назад лежавшая безвольно, метнулась с молниеносной скоростью змеи. Стальные пальцы сомкнулись на ее запястье с такой силой, что у нее потемнело в глазах. Хрустнули кости. Боль, острая и ослепляющая, пронзила руку до плеча.

Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Его лицо было всего в сантиметре, глаза все так же невидящие, но тело напряжено, как у зверя, учуявшего опасность.

– Молчи… не двигайся… – прошипел он низким, чужим голосом, полным первобытной угрозы.

И сквозь боль, сквозь животный страх, пробилась странная, извращенная волна возбуждения. Вот он. Настоящий. Не укрощенный цивилизацией и больницей. Хищник, который даже в бреду способен убить. И она, пойманная в его капкан, чувствовала одновременно ужас и пьянящее головокружение от этой мощи.

Мгновение тянулось вечность. Потом его взгляд дрогнул, в нем промелькнула искра осознания. Сознание пробивалось сквозь морфиевый туман. Давление ослабло. Его пальцы разжались, оставив на ее коже багровые, уже темнеющие следы.

Он смотрел на нее, пытаясь сообразить, где он, кто она. В его глазах читались боль, стыд и вопрос.

– Ари…? – его голос был хриплым от недавнего крика и лекарств.

Она не ответила. Не могла. Любой звук выдал бы дрожь, сотрясавшую ее изнутри. Молча, с лицом, ничего не выражавшим, она поправила сбившуюся подушку у его головы. Жест был почти профессиональным, заботливым. Маска, под которой бушевал ураган.

Силы оставили ее. Она опустилась в кресло, прижимая поврежденное запястье к груди. Боль пульсировала в такт бешено колотившемуся сердцу. Глаза сами закрылись, сознание поплыло.

Утром ее разбудили шаги. Медсестра, сменившаяся на утреннюю смену, с удивлением смотрела на нее. Ариадна метнула взгляд на кровать. Алексей спал глубоким, спокойным сном, его дыхание было ровным. Его рука лежала на одеяле, ладонью вверх, всего в паре сантиметров от ее кресла, будто в бессознательном порыве, в поисках связи.

Не говоря ни слова, Ариадна поднялась и вышла. Выйдя из палаты, она прислонилась к холодной стене, все еще чувствуя на запястье огненное кольцо его хватки и на губах – привкус его шрама.

Она перешла незримую грань. И обратной дороги не было.

Глава 4. Разрушенное доверие

Прошло две недели. Следы беспомощности исчезали с Алексея с пугающей скоростью. Ариадна застала его в больничном коридоре, недалеко от палаты. Он медленно, с сосредоточенным видом отрабатывал какие-то простые упражнения – приседания, растяжку. Каждое движение было выверенным, экономным, напоминающим движения крупного хищника в тесной клетке. Его тело, еще не до конца оправившееся, уже излучало ту самую опасную энергию, что была его сутью.

Их взгляды встретились на секунду. В его глазах – тень ночи, когда он схватил ее за запястье, и вопрос, который он так и не задал. В ее – груз знания, тяжелый и неудобный, как камень за пазухой. Они поздоровались кивками. Словно два фехтовальщика перед дуэлью.

Она вошла в палату первой. Он последовал за ней, прошел к окну и встал спиной, глядя на улицу. Его спина, широкая и напряженная, была словно щитом, выставленным против нее.

– Иван доложил о тендерах. Все в порядке, – сказала она, и собственный голос прозвучал для нее фальшиво и глухо.

– Хорошо, – откликнулся он, не поворачиваясь.

Воздух сгущался, наполняясь всем невысказанным. Она чувствовала, как ее ладони становятся влажными, а в горле застревает ком. Она играла с огнем, зная, что обожжется, но не в силах остановиться.

– Ты что-то хочешь сказать. Говори.

Его голос прозвучал неожиданно резко, обрубив тишину, как топор. Он все еще не смотрел на нее, но, казалось, видел насквозь, читал каждый ее тревожный вздох.

Ариадна сглотнула, заставив себя поднять голову. Это был момент правды. Той правды, что могла все уничтожить.

– Я знаю, кто ты. Алексей Волков.

Он не дрогнул. Каменная статуя у окна.

– Знаю, за что тебя уволили. “Превышение полномочий”. Знаю, что за этим стоит.

Ни звука. Только мертвая, давящая тишина, в которой стучало ее сердце.

Знаю, что Патриарх тебя ищет. За ликвидацию курьеров.

Она сделала паузу, набирая воздух для последнего, самого страшного выстрела.

– И я хочу знать – твое появление в моей жизни было случайностью?

Повисла пауза, показавшаяся вечностью. Потом он медленно, очень медленно повернулся. Его лицо было обезличено, будто высечено из гранита. Но глаза… Глаза были ледяными щепками, в которых плясали черти гнева.

– Ты… – его голос был тихим, опасным шепотом, от которого по коже побежали мурашки. – Что ты наделала?

Он сделал шаг вперед. Она инстинктивно отступила, чувствуя, как спина упирается в прохладную стену. Он не касался ее, но всем телом, всей своей внезапно обрушившейся массой прижал ее к стене. От него исходил жар, словно из раскаленной печи.

– Ты полезла в мое прошлое? – он говорил сквозь стиснутые зубы, его дыхание было горячим на ее лице. – Рылась в грязном белье? Думаешь, теперь ты меня держишь? Думаешь, теперь у тебя все под контролем?

Его ярость была физической силой, обжигающей и удушающей. И сквозь страх, сквозь леденящий ужас, она почувствовала тот самый запретный, постыдный трепет. Возбуждение от этой дикой, неукротимой силы, от близости к такому чистому, неразбавленному гневу. Он был опасен. И это сводило ее с ума.