Нэнси Спрингер – Энола Холмс и секрет серой печати (страница 22)

Александр Финч был обманщиком. Сыном богатого лавочника.

Он купался во внимании очарованной толпы. Очевидно, ему нравилась власть.

Я боялась повернуться спиной к леди Сесилии, боялась ее упустить. Нет, я должна увести ее от Александра Финча сейчас. Немедленно.

Но как? Снять гипноз? Для этого, если мне не изменяет память, требовалось повторить необходимые пассы в обратном порядке, а у меня это вряд ли бы получилось. Схватить девочку и забрать ее силой? Но тогда меня обвинили бы в похищении, потому что она наверняка стала бы сопротивляться и попыталась бы вырваться. Леди Сесилия только выглядела нежной, как голубок, когда стояла на углу с корзинкой, опустив взгляд в землю, но я знала, что у нее есть иная сторона, не мутно-пастельная, а смелая, угольно-темная...

Подождите-ка.

Леди Сесилия — или нищенка, которая на самом деле была леди Сесилией, — выдавала листовки правой рукой.

Как только ко мне пришло это осознание, меня пронзил луч надежды, и мой одурманенный ночью разум выдвинул гипотезу, от которой глаза мои округлились, как блюдца. Я разинула рот — благо лицо скрывала вуаль — и прошептала:

— О, чтоб меня черти съели!

О.

О, если бы мне удалось воззвать к левше, если бы я оказалась права и злодей подмял бы под себя лишь послушную мягкую праворукую леди!

Если тайный бунтарский огонек левши еще теплился в этом нежном создании, надо было связаться с ней — и быстро, как по проводам телеграфа.

И я знала, как это сделать, хотя выход мне подсказал не разум, а инстинкт.

Видите ли, на меня произвели огромное впечатление ее картины углем. Они заставили мое сердце томительно сжаться, словно мы были родственными душами. Возможно, так я смогу до нее достучаться?

Я вытащила из кармана карандаш и бумагу, которые всегда носила с собой, прикрылась листовкой анархистов и принялась рисовать, стоя спиной к фонарю так, что меня видела лишь худая изможденная девушка в обносках.

Опять же интуиция, не разум, подсказала мне, что рисовать, как изобразить для леди Сесилии свободу. Никогда в жизни я не рисовала так быстро и так хорошо.

У меня получилась леди Сесилия в модных турецких шароварах, покоряющая дорогу на велосипеде — так, как это нравилось делать мне. Леди Сесилия — сильная и красивая, улыбающаяся, с развевающимися на ветру волосами и лентами шляпы.

Карандаш летал по бумаге, и краем глаза я заметила, как праворукая нищенка замерла, позабыв о политических листовках, как она напряглась, вперив взгляд в мой рисунок.

Я переложила карандаш в левую руку и начала неуклюже выводить под рисунком надпись справа налево, зеркально отраженными буквами: «Кто...»

Но я зашла слишком далеко. Девушка выронила корзинку и выхватила у меня бумагу с карандашом до того, как я успела закончить. Теперь она походила не на безликую сажу, а на холодный огонь:

— Как вы смеете?! Что вы творите?! Кто вы?!

К счастью, на нас никто не обратил внимания. Толпа ревела, соглашаясь с призывами Александра Финча:

— Пускай на нас пойдет размахивающая саблями кавалерия и порежет нас, как в бойне при Петерлоо — мы не сдадимся!

Леди Сесилия говорила таким тоном, будто сама не отказалась бы направить на меня саблю.

— Кто вы?!

И в пылу момента, чтобы выиграть эту битву — о, как цепки военные метафоры! — не зная, как ее успокоить и как ей ответить, я сделала то, чего поклялась никогда не делать в образе сестры милосердия.

Чего никогда не делала.

Я подняла вуаль.

И показала ей свое лицо.

Вытянутое, скучное лицо.

Достопочтенная Сесилия посмотрела на меня, вдохнула и тихонько выдохнула, словно задувая свечу.

— Надо же, — прошептала она. — Ты всего лишь девочка. — И сощурилась, то ли с любопытством, то ли в замешательстве. — Ты удивительно хорошо рисуешь, — добавила она.

Мне вспомнились ее поразительные черные картины, которые она никому не показывала, и на моем лице, вероятно, что-то отразилось, поскольку она улыбнулась и беспечным тоном, словно дразня подружку, сказала:

— Никакая ты не монашка. Зачем ты нарядилась в этот дурацкий балахон?

Чтобы она поняла, что мы принадлежим к одному слою и в этом еще одно наше сходство, я ответила в самых аристократичных интонациях:

— Достопочтенная Сесилия, могу ли я спросить...

Я хотела пошутить, заметив, что и дочке баронета в обносках делать нечего, но она застыла, услышав свое имя, громко пискнула — чуть ли не вскрикнула, — как будто лишь сейчас поняла, что я знаю, кто она такая, как будто не слышала, как я звала ее до этого, как будто была глуха и всего минуту назад обрела слух.

К счастью, галдящая толпа не заметила ее бурной реакции.

— Достопочтенная Сесилия, — повторила я. — Не стоит беспокоиться. Я всего лишь хотела с тобой подружиться. Отвести в безопасное, теплое место, накормить ужином, переодеть.

Она посмотрела на свою одежду, перевела испуганный взгляд на меня, потом ошарашенно оглянулась вокруг, словно не понимая, где оказалась.

— Окружение не самое приятное, — мягко заметила я. — Пойдем? — Я взяла ее за левую руку, голую и посиневшую, сухую от мороза, и повела прочь от Александра Финча и его последователей.

— Рабочие имеют право на справедливую почасовую оплату, — гремел чернобородый оратор, — и нормированный рабочий день!

Леди Сесилия застыла на месте.

— Нет, — сказала она. — Нет, я... я не могу.

— Почему? — спокойным, размеренным голосом спросила я, стараясь ее не тревожить и не привлекать к ней внимание Финча. И ко мне.

— Он... моя преданность... благая цель... имя Кэмерона Шоу должно войти в историю Англии; однажды он станет великим человеком.

— Кто?

— Кэмерон Шоу! — Она с благоговением посмотрела на замаскированного Александра Финча. — Неужели ты никогда о нем не слышала?

— С радостью о нем послушаю, — искренне ответила я. — Как вы познакомились?

— Э... это необычная история... — Леди Сесилия наморщила лоб, поежилась, словно ребенок, потерявшийся холодной ночью, и ее глаза наполнились слезами.

— Идем, — сказала я, снова взяла ее за руку и потащила за собой.

На первом же углу я свернула на соседнюю улочку, чтобы Александр Финч нас не увидел, если ему вдруг захочется повернуть голову. Там я перевела дыхание и замедлила шаг, подстраиваясь под Сесилию: бедняжка еле ковыляла на замерзших, замотанных в тряпки ногах. К тому же надо было понять, где мы и куда идем. Я не замечала ничего знакомого в пустых улицах, и никого не было ни видно, ни слышно. Похоже, в этом районе никто и не думал выходить из дома в зимнюю ночь — но в дымчатых тенях между фонарями мог скрываться хоть карманник, хоть Джек-потрошитель.

От ночного холода и от страха зубы достопочтенной Сесилии стучали, как мои четки. Я ненадолго остановилась, выудила из кармана сытные кофейные конфеты — они всегда у меня там лежали — и протянула ей. Окоченевшими пальцами она развернула фантик и бросила конфету в рот. Я сняла подбитые шерстью перчатки и надела ей на руки, а потом распахнула балахон и притянула ее к себе, как младшую сестру, чтобы она тоже там поместилась.

Мы пошли дальше. Моя правая ладонь легла на рукоять кинжала.

— Итак, — ласково начала я, — как ты познакомилась с этим... э-э... Кэмероном Шоу?

— Я... я не знаю, как об этом рассказать. Ты подумаешь, что я сумасшедшая.

— Обещаю, что ничего такого не подумаю. Как это произошло?

— Во сне, — ответила леди Сесилия. — Он пришел ко мне... во сне; темноволосый ангел призвал меня на помощь в святом деле.

— Вот как, — пробормотала я. Мне хотелось надеяться, что мой голос звучал ровно и умиротворяюще, хотя перед глазами у меня стояла жуткая картина: замаскированный злодей у кровати спящей девушки смотрит на нее горящими глазами и делает пассы руками, подчиняя несчастную своей воле силой животного магнетизма, околдовывая ее еще во сне.

— Меня выбрали, — сказала дрожащая Сесилия. — Призвали. Как Жанну Д’Арк.

— Да, понимаю.

— Ты правда понимаешь?

Прекрасно: мне удалось скрыть свое возмущение. Леди Сесилия облегченно выдохнула и продолжила:

— Я проснулась посреди ночи, в комнате у меня никого не было, но зов я все еще слышала. Я встала с постели. Я точно знала, как поступить. Передо мной лежали скромные юбка, блузка и шаль, вроде тех, что носят прачки. Я надела их поверх ночной сорочки. Окно было открыто. Я вылезла и спустилась по... по...

Она осеклась и замерла, пронзенная кошмарными воспоминаниями. Мы остановились на темном перекрестке в совершенно незнакомом месте, и я даже не могла понять, где какая сторона света.

Выбрав улочку наугад, я повела Сесилию за собой и договорила за нее: