Нэнси Хьюстон – Дерево забвения (страница 18)
ВЫ ПОТЕРЯЕТЕ ЕГО ТАК ЖЕ, КАК ПОТЕРЯЛИ ВСЕХ ВАШИХ РОДИТЕЛЕЙ И ПРЕДКОВ, ЭТИХ МУДРЫХ ЛЮДЕЙ, ЭТИХ СВЯТЫХ ЛЮДЕЙ, ЧТО КРУЖИЛИ ВОКРУГ ДЕРЕВА ЗАБВЕНИЯ. ТРИ СОТНИ ЛЕТ ИХ ВОСПОМИНАНИЯ ТЕРПЕЛИВО ЖДАЛИ ИХ В УИДА, НО ТУДА НЕЛЬЗЯ БЫЛО ВЕРНУТЬСЯ.
ЗНАЕТЕ ВЫ И ТО, ЧТО ДАЖЕ ПОСЛЕ ПРОДАЖИ ВАШЕГО РЕБЕНКА ВАШ ХОЗЯИН И ЕГО СЕМЬЯ ПРОДОЛЖАТ НАДРУГАТЕЛЬСТВА НАД ВАШИМ ТЕЛОМ, ЧТО ВАШИ ГРУДИ БУДУТ ПО-ПРЕЖНЕМУ ВОСПЛАМЕНЯТЬ ЖЕЛАНИЕ МУЖЧИНЫ И КОРМИТЬ ЕГО МЛАДЕНЦЕВ-ПОЛУКРОВОК.
МИЛЛИОН АФРОАМЕРИКАНОК ПРОВЕЛИ ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ СВОЕЙ БЕРЕМЕННОСТИ, ТО ЕСТЬ ДВЕСТИ СЕМЬДЕСЯТ ДНЕЙ, ТО ЕСТЬ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ЧЕТЫРЕСТА ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧАСОВ, ТО ЕСТЬ ОКОЛО ЧЕТЫРЕХСОТ ТЫСЯЧ МИНУТ, ОТТОРГАЯ РЕБЕНКА, КОТОРОГО НОСИЛИ, ПОКА НОСИЛИ ЕГО.
ВОТ ТАК ЖЕ, ПОКА Я РОСЛА У НЕЕ В ЖИВОТЕ, СЕЛЬМА ГОТОВИЛАСЬ К МОЕМУ ОТСУТСТВИЮ. ЗА СВОЮ БЕРЕМЕННОСТЬ ОНА РАЗЛЮБИЛА МЕНЯ, РАЗЛАСКАЛА, РАЗОБНЯЛА. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ЕЙ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИЛИ.
Я ХОЧУ НОСИТЬ РЕБЕНКА ЭРВЕ, НО КАК НОСИТЬ РЕБЕНКА В ТЕЛЕ, ЗАЧАТОМ В ТЕЛЕ ЖЕНЩИНЫ, КОТОРАЯ НЕ ХОТЕЛА ЕГО ЗНАТЬ?
Манхэттен, 1977
Каждый раз, когда Джоэль и Натали возвращаются домой после катастрофического обеда в городе или еще более катастрофической поездки за границу, они мирятся на подушке. Подстегиваемые страхом перед бездной, которая день ото дня разверзается между ними, их объятия достигают головокружительных высот. Но Натали никогда не забывает смазать гелем и вставить диафрагму, прежде чем соединить свое тело с телом мужа, — так что, взбираясь к вершинам экстаза, Джоэль чувствует, как Дженка шепчет ему на ухо:
Одержимая мечтой стать великой актрисой, Натали сознательно, чтобы не сказать маниакально относится к контрацепции. И все же после семи лет брака случается осечка: в тот самый день, когда прослушивание приносит наконец плоды — ей дают роль Инес в пьесе Жан-Поля Сартра «Взаперти», — она узнает, что беременна. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы участвовать в репетициях и произносить реплики типа «
— Не сердись на меня, умоляю, — говорит она Джоэлю, рыдая. — Мне очень жаль. Постарайся меня понять. Я рождена для театра. Каждый раз, когда я слишком долго остаюсь вдали от сцены, мне хочется умереть.
Взволнованный Джоэль силится быть рациональным. Через центр планирования семьи на Семьдесят второй улице он находит клинику в Бруклине, где соглашаются сделать аборт. Чета отправляется в клинику на такси. Растерянный, с серым лицом, Джоэль сидит в холле, пока медицинская бригада ковыряется в матке его жены. В тот же вечер они возвращаются в Батлер-холл.
Увы, не обходится без осложнений. Наутро Натали просыпается с сильным жаром. Она теряет много крови. Боясь воспаления, в ужасе от мысли, что придется вновь проделать часовой путь до Бруклина с женой в таком состоянии, Джоэль вспоминает об отделении «скорой помощи» в больнице Святого Луки в двух кварталах от них. Они идут туда пешком.
В этой второй больнице за Натали ухаживает симпатичная медсестра, афроамериканка по имени Арета Паркер. Когда она выходит из Святого Луки три дня спустя, двух молодых женщин уже связала настоящая дружба.
Париж, 1974
Парижское отделение Колледжа Смита находится в Ред-холле, прелестной постройке конца XVIII века, расположенной в сердце квартала Монпарнас. Лили-Роуз с первого взгляда влюбилась в это место, каждая деталь которого чарует ее: входные двери массивного дерева, вестибюль, два внутренних дворика, засаженные деревьями и кустарником, извилистые коридоры и кривоватые лестницы, старая библиотека на втором этаже, выходящая в большой, обшитый панелями зал, где красуется рояль, маленькие классные комнаты, куда восемь-девять студенток Смита приходят послушать французских профессоров, рассказывающих им об истории, литературе и совсем новой дисциплине: феминистской теории. За короткое время Лили-Роуз становится слушательницей, а потом и студенткой этого последнего курса, который ведет профессорша из Канады с жесткими голубыми глазами по имени мадемуазель Кюти.
В классе почти все курят. Сама мадемуазель Кюти выкуривает на каждом занятии три сигареты «Голуаз» с фильтром: одну, доставая из портфеля записи и представляя автора дня, вторую во время перерыва на кофе и последнюю в конце занятия, когда дает ученицам домашнее задание. Лили-Роуз открывает для себя захватывающую череду новых французских мыслительниц: Люс Иригарей, Элен Сиксу, Юлия Кристева, Моник Виттиг[23]… Лихорадочно конспектируя в тетрадь, она старается постичь их сложные теории, в которых фигурируют непереводимые понятия, такие, как желание, взгляд, объект а, символическая кастрация, фаллос, спекулум, комплекс Электры, хора.
В остальное время она бродит по улицам Латинского квартала, где ее танцующие юбки, взлетающие над длинными ногами, любопытный вид, рыжеватые волосы и открытый взгляд выдают наивную иностранку. Эта уязвимость — мощный магнит для мужчин всех возрастов, цветов и размеров. Встречая ее на улице, они склоняются к ней и шепчут на ухо такие вещи… Уличный французский далек от языка школьных учебников, и ей трудно уловить смысл их фраз, — но, пока она вежливо просит повторить, только мужчину и видели.
Ее первый сексуальный опыт в Городе Света обернулся фиаско.
Задрав голову, она спокойно идет по улице Месье-ле-Пренс в Шестом округе, как вдруг молодой человек ускоряет шаг, чтобы ее нагнать.
— Мадемуазель, вы совершенно очаровательны.
Она отвечает ему благодарной улыбкой.
— Могу я угостить вас кофе? — спрашивает мужчина.
— Почему бы нет? Я знаю милое местечко на площади Одеон: «Дантон». Это в двух шагах!
От растерянности мужчина промахивает бордюр тротуара и едва не спотыкается.
— Это, пожалуй, чересчур изысканно для меня, — говорит он.
— Ничего страшного! Я вас приглашаю. Почему всегда приглашает мужчина? По-моему, это сексизм, вы не находите?
Мужчине не по себе, но он соглашается.
Они усаживаются друг напротив друга в кафе со слепящими лампами, месте встреч молодых и не очень людей, которые мечтают быть писателями, издателями, мыслителями или революционерами. Почувствовав неловкость своего собеседника со светлой бородой и голубыми глазами, Лили-Роуз решает его разговорить. Она узнает, что его зовут Маден, что он учится на медицинском факультете и родился в Алжире.
— Да? — удивляется она. — Вы совсем непохожи на алжирца!
— Это потому что вы плохо знаете Алжир, — говорит Маден, и Лили-Роуз нравятся гусиные лапки, появляющиеся в уголках его глаз, когда он улыбается. — Я бербер.
Но, не желая углубляться в рассуждения о североафриканской истории и географии, он меняет тему и заговаривает о политике. К его немалому удивлению, Лили-Роуз никогда не слышала о войне в Алжире, хотя она закончилась всего десять лет назад. Она даже не знает, что Франция когда-то владела колониями в Северной Африке.
— Это правда? — переспрашивает ошеломленный Маден.
— Да… извините! Расскажите мне об этом!
Маден понимает, что, если он хочет позже оказаться на высоте в постели, ему следует воздержаться от воспоминаний о французских солдатах, которые держали голову его отца под водой, а его дядю кастрировали совсем не символически. Так что он только улыбается Лили-Роуз и рекомендует ей посмотреть «Битву за Алжир»[24]. Но она и о Понтекорво тоже никогда не слышала, более того, Маден выясняет, что ей неизвестны имена Франца Фанона[25], Жан-Люка Годара, Катеба Ясина[26] и Криса Маркера[27]. Ошеломленный ее невежеством, он отчаянно ищет тему для разговора.
— Что вы, собственно, изучаете? — спрашивает он.
— Феминистскую теорию, — отвечает Лили-Роуз.
Теперь очередь Мадена расписаться в своем неведении.
— Что это? — оторопело спрашивает он.
Лили-Роуз в свой черед перечисляет длинный список авторов, о которых Маден понятия не имеет. Его красивые голубые глаза мечутся по кафе в надежде найти предлог, чтобы встать и оставить эту невозможную девицу.
— Хотите шоколадное пирожное? — вдруг спрашивает она, и слово «да» слетает с его губ, прежде чем он успевает задуматься.
Он пропустил завтрак, и в животе у него урчит от голода; к тому же он с детства питает слабость к шоколаду. Но если молодая женщина угощает его вдобавок к кофе еще и пирожным, как ему избавиться от нее потом? Она уже знает, что он снимает номер в отеле «Стелла», заведении скромном (чтобы не сказать больше), совсем рядом с тем местом, где пересеклись их пути.