Нэнси Хьюстон – Дерево забвения (страница 15)

Но она еще работает полный день в «Деревенском трактире», и кожа ее цвета манки, когда они с Петулой уезжают на озеро. В первый же день на пляже она получает сильнейший солнечный ожог, и следующие дни ей приходится проводить взаперти в доме. Все остальные здесь, совсем рядом, развлекаются как шальные с моторными лодками, поплавками, надувными плотами, радиоприемниками, зонтиками и инструкторами по плаванию, а она мажет свою багровую и горящую кожу кремом «Нивея», курит сигареты и читает романы Аннемари Селинко[16]. Изо всех сил стараясь сосредоточиться на истории Дезире[17], она слышит, как те брызжутся, хохочут и пронзительно визжат. Она представляет себе их глаза, блестящие от воды, солнца и сексуального возбуждения (ибо эти звуки, если их перевести, означают, что девушек, в том числе Петулу, бросают в воду парни, у которых стоит под плавками).

Упакованная с головы до ног, она выходит к остальным в час обеда — в носках и сандалиях, в хлопковом шарфике и шляпе с широкими полями, чтобы не дать солнцу нанести новый урон ее распухшему носу. А когда ожоги наконец зажили, она все равно не может больше надеть голубое бикини и выйти развлекаться с остальными, потому что температура резко упала с тридцати до шестнадцати градусов и солнце не показывается.

В последний вечер каникул в сарае устраивают вечеринку фолк-музыки. Родители Петулы приходят в начале вечера и танцуют, словно молодые, но, к счастью, быстро устают и уходят спать до полуночи.

Праздник заканчивается около двух часов ночи, и музыканты приглашают Лили-Роуз и Петулу разделить косяк в своей комнате. Сидя на кровати, гитарист и скрипач начинают играть старые хиты; Петула и ударник уже обжимаются в углу. А Лили-Роуз тянет к аккордеонисту, тощему парню с кудрявыми волосами, чьи глаза кажутся огромными под бифокальными очками. Он сидит по-турецки прямо на полу, широко улыбаясь, как какой-нибудь Пан или греческий кентавр, держит аккордеон между ног, то поднимая его, то опуская, и поет. В какой-то момент все меняется: Лили-Роуз оказывается на месте аккордеона, и ее ноги обвивают талию музыканта-кентавра. Он напевает, улыбаясь, держит ее и энергично покачивает, потом, откинув назад кудрявую голову, усаживает на себя. Веселые язычки пламени пляшут в огромных глазах. Лили-Роуз, зажмурившись, отдается этому странному состоянию зыбкого безразличия, вызванному марихуаной, и вот, без подготовки и без всякой страсти, единственно в силу косяка и минимума мужского желания, она дает в себя проникнуть возвратно поступательными движениями и в конечном счете лишить себя невинности мужчине, имени которого толком не расслышала.

Манхэттен, 2003

Ты проводишь август, показывая Пуласки вехи его новой жизни: корзинку и миски на кухне; коридоры, лифты и швейцаров Батлер-холла; поводок; и, на улицах и в окрестных парках, неизбежных других живых существ, и собак, и людей.

Ты обучаешь его: «Сидеть. Ждать. О’кей, пошли. На! Ищи! Хорошо, Пуласки! Хорошая собачка!» Уже через несколько дней он мчится к тебе, как только ты его зовешь. Когда ты садишься на скамейку в парке, чтобы почитать, он прыгает и бегает вокруг тебя зигзагами, задирает лапу, метя территорию, тычется мордочкой в твои колени. Ночью он спит в ногах твоей кровати.

Когда приходит время идти в школу, а Джоэль все еще в Мельбурне, ты тревожишься: как Пуласки будет один взаперти в квартире с утра до вечера? Вдобавок в первый же день занятий Лили-Роуз запланировала тебе урок фехтования после школы.

Вернувшись около семи часов, ты не слышишь ни привычного стука когтей Пуласки по паркету, ни его нетерпеливого дыхания. Он не выходит тебя встречать. А в кухне тебя ждет и вовсе непонятная сцена: песик лежит в корзинке со странной штукой из голубого пластика на шее и тихонько скулит.

Кровь отливает от твоих рук, от ног, от лица. Голосом одновременно пронзительным и невесомым ты кричишь:

— Что с моей собакой? Что слу…

— Ничего страшного, дорогая, — отвечает Лили-Роуз, ставя два готовых обеда в микроволновку. — Я отвела его к ветеринару, чтобы стерилизовать.

— Что сделать?

— Маленькую хирургическую операцию, чтобы потом у него не было щенков.

— Ты хочешь сказать, что он никогда не сможет заниматься любовью?

— Собаки не занимаются любовью, милая, они просто делают щенков, а мы не хотим, чтобы они у него были, правда? В Нью-Йорке и так слишком много бездомных собак; Общество защиты животных истребляет их тысячами каждый год.

В первый момент ты не в силах ничего сказать. Потом, кинувшись к корзине, хватаешь своего щенка на руки.

— Бедный Пуласки, — шепчешь ты. — Бедный Пуласки… А что это за голубая штуковина?

— Без этого, — говорит Лили-Роуз, — он будет лизать швы, и они могут воспалиться. Это называется воротник Виктории, — продолжает она, радуясь возможности сменить тему, — потому что в эпоху королевы Виктории дамы британской знати носили одежду, стесняющую движения. Невероятно, правда? Платья с кринолином, замысловатые турнюры, большие воротники из жестких кружев, высокие каблуки… Вроде как когда-то бинтовали ноги китаянкам, идея была заявить миру: Мой муж так богат, что мне нет нужды работать!

Никогда ты не ненавидела Лили-Роуз так, как в эту минуту. Ваш обед проходит в полном молчании.

Вернувшись в свою комнату, ты ищешь в Интернете, узнаешь, в чем состоит эта хирургия, и тебя едва не выворачивает наизнанку. Операция делается под общим наркозом, значит, она болезненна. Усыпив животное, ветеринар делает надрез у мошонки, перерезает канальца тестикул, достает их через отверстие и все зашивает. «Что он делает с яичками, которые извлекает у бедных спящих собачек? — думаешь ты. — Может быть, однажды он откроет музей естественной истории, где люди смогут сравнить засушенные тестикулы чихуахуа, датских догов, спаниелей и сенбернаров. Ох! Пуласки, — рыдаешь ты, — мне жаль! Мне так жаль! Я позволила Лили-Роуз украсть тебя и кастрировать, и теперь твои яички исчезли навсегда! Ты не кобель и не сука, ты евнух!»

Обезумев от ярости, ты возвращаешься в кухню, где Лили-Роуз убирает остатки вашего обеда.

— Как ты могла это сделать, не предупредив меня, за моей спиной? — кричишь ты. — Ты дождалась, когда я уйду в школу, и отвела его к ветеринару!

— Ничего подобного, — заверяет тебя Лили-Роуз, не теряя хладнокровия. — Ветеринар был в отпуске. Прекрати, Шейна, — добавляет она более властным тоном, — прекрати сейчас же. Ты раздуваешь пустяк, это нелепо. Миллионы собак оперируют в Соединенных Штатах каждый год.

С этих пор ты не разговариваешь с Лили-Роуз, обходясь междометиями. Ты приходишь на кухню завтракать, обедать и ужинать, но не желаешь встречаться с ней взглядом и отвечать на ее вопросы.

Неделю Лили-Роуз изо всех сил старается не замечать твое неразумное поведение, после чего делает попытку помириться. Однажды вечером, когда ты выходишь из своей комнаты в туалет, она загораживает тебе дорогу в коридоре и кладет руки на плечи.

— Подумай, дорогая, умоляю тебя. Через несколько месяцев Пуласки повзрослеет. Не хотелось бы, чтобы он дрался с другими кобелями в парке, бегал за течными суками, терся о ноги наших гостей и принес десятки щенков, которые никому не нужны, — я права или нет?

Ты убегаешь в туалет и хлопаешь дверью перед ее носом.

Джоэль следит за вашим конфликтом издалека и ничего не может сделать для его разрешения. В своих ежедневных электронных письмах он лишь пишет, как ему не терпится познакомиться с новым членом семьи.

Наконец однажды, в конце сентября, он сообщает тебе эсэмэской, что такси из аэропорта уже подвезло его к Батлер-холлу. Как во времена твоего детства, ты мчишься по коридору и с разбегу бросаешься папе на шею… вот только теперь ты выше его и едва его не опрокидываешь.

Потом ты разражаешься рыданиями.

— Лили-Роуз мне не мать, — говоришь ты. — Она кастрировала Пуласки, и я никогда больше не буду с ней разговаривать.

— Не переживай, моя крошка, — бормочет Джоэль, пытаясь выглядеть сильным и надежным, несмотря на свои шестьдесят четыре года и шестнадцать часов разницы во времени. — Все будет хорошо.

На этот раз, однако, он ошибается.

ЭРВЕ, МНЕ НЕ ДАЕТ ПОКОЯ ТЕМА БЕРЕМЕННОСТИ НА ПЛАНТАЦИЯХ.

ДАЖЕ КОГДА ОТЕЦ РЕБЕНКА БЫЛ ВАШИМ ЛЮБИМЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ЭТО НАВЕРНЯКА БЫЛО ДУШЕРАЗДИРАЮЩЕ — НОСИТЬ, ПОТОМ КОРМИТЬ И ТЕТЕШКАТЬ МАЛЫША, ТОЧНО ЗНАЯ, ЧТО ВЫ ЕГО ПОТЕРЯЕТЕ — В ВОЗРАСТЕ ДВУХ, ПЯТИ ИЛИ ДЕСЯТИ ЛЕТ, — И, ГЛАВНОЕ, ЗНАЯ, КАКАЯ ЖИЗНЬ ЕГО ЖДЕТ. НО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ВЫ МОГЛИ БЕСКОНЕЧНО ЛАСКАТЬ, УСПОКАИВАТЬ ЕГО, ПЛАЧУЩЕГО, ПЕСНЯМИ О БОГЕ И ИИСУСЕ, О ДАЛЕКОЙ РЕКЕ, О НАДЕЖДЕ И ТЕРПЕНИИ, И МОЛИТЬСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ ВСТРЕТИТЬСЯ С НИМ НА НЕБЕСАХ ПОСЛЕ СМЕРТИ.

НО КОГДА ОТЕЦ БЫЛ ВАШИМ УГНЕТАТЕЛЕМ И НАСИЛЬНИКОМ, КАК НЕ СОЙТИ С УМА, ПО МЕРЕ ТОГО КАК ЕГО ДИТЯ РАСТЕТ В ВАШЕМ ЧРЕВЕ? ХОЗЯИН — ИЛИ ОДИН ИЗ ЕГО СЫНОВЕЙ, БРАТЬЕВ, КУЗЕНОВ ИЛИ ДРУЗЕЙ — ОВЛАДЕЛ ВАШИМ ТЕЛОМ И ИЗЛИЛ В НЕГО СВОЕ СЕМЯ, ОНО ПРОРОСЛО, И У ВАС ВПЕРЕДИ ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ РАЗМЫШЛЯТЬ ОБ ЭТОМ, ДЕВЯТЬ ДОЛГИХ МЕСЯЦЕВ, ЧТОБЫ ОТТОРГНУТЬ РЕБЕНКА, КОТОРОГО ВЫ КОРМИЛИ МОЗГОМ ВАШИХ КОСТЕЙ, БАЮКАЛИ ДВИЖЕНИЯМИ ВАШЕГО ТЕЛА, УСПОКАИВАЛИ МУЗЫКОЙ ВАШЕГО ГОЛОСА.

Манхэттен, 1970–1975

Профессор Рабенштейн теперь человек женатый, и университет предоставляет ему в Батлер-холле квартиру с дополнительной комнатой. Джоэль перевозит вещи Натали из Вест-Вилледжа и говорит ей, что она, если хочет, может бросить работу официантки: ему будет только в удовольствие содержать ее, пока не сложится ее карьера актрисы. Натали в восторге, она согласна. Хозяйством занимаются темнокожие женщины, которые живут в самых дальних уголках Куинса и Бруклина и проводят по три часа в день в метро.