Нэнси Холдер – Багровый пик (страница 42)

– Весь этот кошмар… Ради чего он? Ради денег? Ради того, чтобы сохранить поместье? Имя Шарпов? Шахту?

– Какие вы все, американцы, вульгарные, – взвилась Люсиль. – Конечно, свадьбы были ради денег – и это вполне приемлемо для людей нашего круга. Это и раньше случалось. Но при чем здесь «кошмар»?

Еще один приступ безумия.

– Этот кошмар, как ты его называешь, для нас был любовью.

Она подошла к узкому шкафу и открыла один из ящиков. За дверцей оказались ряды сверкающих инструментов для препарирования и различных ножниц, расположенных в идеальном порядке. Люсиль взяла узкий скальпель.

– Люди готовы идти ради такой любви на самые грязные и мерзкие преступления, – она приближалась к Эдит, и та изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать.

– Эта любовь сжигает, и калечит, и выворачивает всю тебя наизнанку. Это монструозная любовь, превращающая всех нас в чудовищ.

Женщина бросилась вперед и схватила Эдит за волосы. Скальпелем она срезала локон и отступила, с большой осторожностью держа его в руке. Эдит судорожно хватала ртом воздух.

– Если бы ты видела его в детстве, – вздохнула Люсиль. – Томаса. Он был таким… таким хрупким, как фарфоровая статуэтка. А мне нечего было ему дать. Нечего. Кроме себя самой.

Она открыла еще один ящик и положила срезанный локон рядом с четырьмя другими. Один из них был седой и покрытый запекшейся кровью. Волосы Беатрис Шарп, догадалась Эдит. Она была первой, кого они убили вместе? Или первой, за чье убийство их взяли?

– Ты знаешь, сколько раз меня наказывали вместо него? Я не могла переносить шрамы на его прекрасной белой коже. Он был невероятен. Идеален. – Люсиль улыбнулась своим воспоминаниям. – Поэтому я защищала его – от хлыста отца и трости матери, которые грозили ему за его невинные шалости.

Она взяла пару сверкающих ножниц. Как здесь много колющих и режущих предметов.

– А когда она узнала про нас… что же, я опять его защитила.

Она убила свою мать. Сама Люсиль. А теперь она здесь, рядом со мной.

– Мы с Томасом знали в жизни только одну любовь – любовь друг к другу. А такая любовь могла существовать только в мире, похожем на этот. Среди этих гниющих стен. В темноте. В неизвестности.

Эдит почти не слушала ее. Она смотрела на ручку, свое единственное оружие.

– Подписывай! Подписывай же, черт тебя побери! – закричала на нее Люсиль.

Эдит хотела расплакаться, но предпочла держать свои эмоции в узде. Она не позволит им победить. Ни за что.

– Мое время пока еще не наступило… Ты… убила свою мать. А как насчет моего отца?

Пусть это будет не Томас. Умоляю. Боже, даруй мне хоть это.

Триумфальная улыбка Люсиль была для нее этим подарком. Эдит крепче сжала ручку в руке.

– Такой грубый, снисходительный мужчина. Но он любил тебя. Видела бы ты его лицо, когда я приложила его к фарфоровой раковине…

Нет! беззвучно воскликнула Эдит. Она не допустит такого издевательства со стороны Люсиль. Лишит ее победы. И жизни.

С росчерком пера она подписала документ и, пока Люсиль ликовала, воткнула золотую ручку ей в грудь. Она выдернула ее и воткнула ее еще раз, на этот раз со всей силой, на которую только была способна. Ручка попала в то же самое место. Эдит почувствовала, как глубоко она проникла. И ударила в третий раз. Еще глубже.

Люсиль отступила, покачиваясь на нетвердых ногах. Она схватилась за рану и задохнулась, увидев кровь у себя на руках.

– Никто не смеет меня ранить! Никто! – эти слова как будто вырвались у нее из самого сердца. Она истекала кровью, и ее лицо стремительно бледнело. Она что, умирает? Неужели все это так просто?

#

Оно наблюдало.

Заведи ее, заведи же…

#

Эдит вскочила на ноги и заковыляла в сторону двери, наталкиваясь на витрины, попадая в кучи мертвых насекомых, в вихре летящих по воздуху отсеченных крыльев бабочек.

Позади нее Люсиль разорвала на себе платье, из-под которого ручьем хлынула кровь. С трудом приблизившись к раковине, она постаралась обмыть рану, которая представляла собой хорошо видимую, кровоточащую дыру.

Она чуть не потеряла сознание.

#

Оставь ее, и пусть крутится…

У любимой домашней игрушки всегда есть в запасе кое-какие трюки. И до сна ей еще очень далеко.

#

Эдит не столько шла, сколько падала вперед, двигаясь в направлении лестницы и понимая, что Люсиль все еще жива. Ступени под ногами вертелись как живые, а второго падения она просто не переживет. А она должна жить. И остановить их. Если бы она могла поджечь Дом, она бы его подожгла и сгорела бы в нем заживо, если бы это помогло уничтожить Томаса и Люсиль.

А потом она увидела Томаса, который шел ей навстречу, и попыталась закричать. Томас поднял руки в примиряющем жесте.

– Эдит, подожди! – закричал он.

Приостановилась она только потому, что была слишком слаба, чтобы двигаться дальше.

– Ты не можешь идти по ступенькам, – сказал Томас. – Тебе нужен лифт. Пойдем со мной.

Как загипнотизированная, она подняла ручку, свое единственное оружие. Его лицо расплывалось у нее перед глазами.

– Ты мне соврал, – бросила она в это лицо.

– Да, – признался он, раскрывая объятия.

– Ты меня отравил!

– Отравил.

– Ты говорил, что любишь меня.

– Люблю, – Эдит смогла наконец рассмотреть его лицо и увидела правду: он действительно любит ее. Любил раньше и все еще любит.

Она споткнулась, и Томас поддержал ее, заключив в объятия, очень напоминавшие вальс… Танец смерти. Все ночные свечи сгорели. На его свет прилетело не ночное чудовище, а настоящая бабочка, и сейчас она едва держалась на краю смерти.

– Я отведу тебя к Макмайклу, – сказал он быстро, серьезно и правдиво. – Он все еще жив. – Томас кивнул, стараясь, чтобы его слова дошли до нее, и Эдит очумела. Алан! Значит, Томас нашел способ его спасти?

– Вы сможете уйти через вертикальный штрек. А я займусь Люсиль, – пообещал мужчина.

Наконец-то герой! Не рыцарь в сияющих доспехах, но человек, который увидел свет в конце тоннеля. Кто говорит, что любовь слепа?

Они вошли в лифт, и Эдит прислонилась к Томасу. Алана надо как можно скорее доставить к доктору, а деревня так далеко отсюда. Но с Томасом на их стороне шансы Алана значительно возрастают.

Он взглянул на ручку в ее дрожащей руке, и выражение на его лице неожиданно изменилось.

– Подожди. Ты что, подписала бумаги?

– Меня это не волнует, – ответила она. – Ты пойдешь с нами.

– Нет, это же все твое состояние, – настаивал Томас. И Эдит поняла, что он уверен, что его сестра будет жить дольше, чем он, завладеет богатством Эдит, а потом убьет ее. И его страх испугал Эдит: может быть, в этом полном призраков Доме Люсиль была непобедима? Бессмертна?

– Я схожу за ними, – сказал Томас. – Я покончу с этим. Жди здесь.

Эдит не могла не подчиниться ему – она была слишком слаба и нуждалась в отдыхе. Облокотившись о заднюю стенку лифта, она смотрела, как Томас уходит. Уходит изменившимся человеком с искупленной душой. И Алан жив. Все это Божьи благословения и дары. У нее появилась надежда. И она будет за нее держаться.

Глава двадцать девятая

Любовь моя, подумал Томас, входя в комнату сестры. Там его встретил хаос и уничтоженная коллекция насекомых. В этом разрушающемся Доме Люсиль относилась к своим экспонатам как к драгоценностям, а он делал для нее игрушки. Она расставляла ловушки и сети, а он лечил раненых голубей.

Неужели я когда-то думал, что так и должно быть? спрашивал он себя. Как я не замечал, что мы превращаемся в монстров? Как я мог оправдать любовь к своей собственной сестре?

Боль.

Ужас.