Nemo – Omo sanza lettere. Человек без букв (страница 6)
– Доминантный ген?
– Ну да, он и определил развитие признака. Преобладающего признака, понимаешь? Такого, как веснушки или карие глаза…
– Или близорукость? – дополнил я.
– Именно так.
– В этом что-то есть, Макс.
После звонка он потащил меня на улицу:
– Пойдем, покурим.
– Ты же знаешь, я не… – попытался противиться я.
– Разумеется, знаю, паинька. Тебя же никто не неволит, просто постоишь за компанию, – друг просяще улыбнулся, не оставляя мне шансов.
Перед нами открывался вид на внутренний двор школы, в центре которого росла голубая ель. А справа, за забором, находились гаражи.
Я поежился от внезапного порыва ветра, кутаясь сильнее в пальто. Макс безуспешно щелкал зажигалкой, сумев закурить лишь с третьей попытки.
– Какие планы, Каспер? – выдыхая колечки дыма, прохрипел парень.
– Как обычно, пойду к своим околевшим друзьям.
Приятель аж закашлялся от смеха:
– Не сомневаюсь. Но я не об этом. Какие у тебя планы в целом? Когда мы выйдем отсюда? Не вечно же оставаться школотой.
– Не знаю, – сунув руки в карманы, я облокотился о серую стену, – наверное, пойду патологоанатомом.
– Это, определённо, твоя тема, – усмехнулся Макс, – а если серьёзно?
– Если серьёзно, то я не думал. Это у тебя всё расписано: поступить в мед, спасать чужие жизни…
– Не уверен, что выйдет, – почти беззвучно прошептал он.
Я бросил на одноклассника удивлённый взгляд:
– Только послушайте его. Он сдал ГИА на сотку, и ещё думает сомневается в себе.
– Баллы – не главное, Каспер, – с несвойственной ему горечью улыбнулся парень, – Рассказать, как бывает? Три года ты учишься в меде. А потом… – замялся он, – потом раскуриваешь кальяны в каком-нибудь баре.
– О чём ты? – его слова, мягко говоря, меня озадачили.
– Так происходит, когда пытаешься исполнить не свою мечту, – мой неизменно весёлый друг враз сделался каким-то задумчивым.
– Но ты же мечтал стать хирургом, – возразил я, чувствуя приближение чего-то неладного.
Вроде цунами, спастись от которого не удастся.
– Мама об этом мечтала. Не я, – он докурил сигарету до фильтра, обжигая пальцы, и даже не обратил на это внимания.
Между нами повисло густое молчание. То молчание, что заглушало свист ветра и раздражающую трель школьного звонка.
Я первым разорвал тишину:
– На уроке ты сказал, Макс, что являешься счастливым обладателем доминантного гена.
– Гена раздолбайства? – оживился друг.
– Да-да, его, – усмехнулся я, – классная теория, и всё такое. Но знаешь, даже у кареглазых иногда появляются отпрыски с голубыми глазами, – я ширкнул носком кеда, выводя незамысловатые узоры, – и у львиного зева бывают белые цветы.
Приятель улыбнулся по-прежнему беззаботно:
– Я тебя понял, Кас.
***
Когда я вернулся, мама всё ещё отсыпалась после ночной. Сделав себе бутеры, я отправился в комнату.
Тетрадь, что лежала на дне сумки, так и взывала ко мне. Вытряхнув её, я снова погрузился в мир зазеркалья.
После того, как отцовский бизнес рухнул, маме пришлось искать работу. А так как единственная галерея в городе закрылась лет 20 назад, она занялась другим ремеслом.
Каждый вечер к ней приходили клиенты. И порой, ошибаясь дверью, оказывались в моей комнате. Я её не оправдываю, но в целом могу понять.
Вначале до одури страшно, а потом привыкаешь. Привыкаешь просыпаться от чужих рук на своем теле, привыкаешь держать под подушкой нож и слышать за стенкой пыхтение и стоны. Точно так же привыкаешь видеть потухшие, не всегда трезвые глаза мамы.
Но столь жестокие уроки бывают полезны. Они учат осмотрительности и аккуратности. Учат проверять, хорошо ли закрыта дверь, и в какое место эффективней всего ударить. Они учат игнорировать страх и рвотный рефлекс.
Поэтому в последний момент, когда тебя зажимают в углу, ты вспоминаешь все усвоенные уроки и умудряешься выскользнуть. Таким образом, они спасают твою шкуру.
Даже вспоминать о подобном мерзко… Но я должна. Ведь таково предназначение дневника: забрать мою боль и иссушить до дна.
Всё-таки зря я решил читать за обедом. Ощутив подступившую к горлу тошноту, я оделся и вышел из дома.
Слушая "Улицу Роз", я незаметно прибыл в пункт назначения. Кладбище встретило меня с предсказуемым дружелюбием. Расположившись у того самого дуба, я снова открыл дневник:
Спустя год мама перестала принимать клиентов на дому. Теперь и вовсе не являлась на ночь, возвращаясь обычно под утро с молочной плиткой для меня. Правда, мне было тошно от этого шоколада.
Она неустанно целовала меня в щеку, оставляя на ней размазанный алый след. А я вдыхала её сладкий запах перегара, смешанный с духами. Но не Bulgari или Prada, которыми так славилась Италия, а самыми простыми копеечными духами.
Хотя этом аромат стал роднее всего на свете, поскольку принадлежал ей. С той поры я всё чаще оставалась с отцом, что было куда хуже. Следы его безмерной любви до сих пор сохранились в виде шрамов на теле.
Со следующей страницы на меня глядел карандашный кролик с бесконечно растерянным видом. Очевидно, ставший свидетелем того, что происходило с его хозяйкой.
– Твоя мать в натуре спидозная? – колкая насмешка прилетела в спину, когда я возвращалась домой.
Обернувшись, увидела дворовых ребят, среди которых выловила взглядом тех, с кем играла в детстве в «Казаки-разбойники».
– Что за бред? – откликнулась я, – моя мама абсолютно здорова.
– Тогда где она сейчас?
– В Италии, – без колебаний ответила я, – и скоро заберёт меня.
Они дружно заржали.
А после один из них, видимо, самый смелый, отделился от толпы, подходя ближе:
– Купить тебе билет до Италии? В один конец? – тошнотворно усмехнулся он, – или, правильней сказать, на чей-нибудь конец?
Я видела его ядовитый оскал и насмешливую ухмылку, но, в тот момент не ощущала злости. Может, я слишком привыкла к оскорблениям, чтобы срываться на каждого чмошника.
Тем временем он подошёл максимально близко, шепча мне на ухо:
– Наверняка ведь пойдёшь по стопам своей шлюшки-матери.
Последняя фраза стала спусковым крючком. И в следующую секунду этот урод валялся на земле с разбитым носом. Они могут унижать меня, но не маму!
Исход дальнейшего был предопределен с самого начала. Меня бросили на землю, запинывая ногами.
– Разумно, что ходите вместе. Поодиночке со мной бы не справились, – плевалась я кровью, навлекая очередную волну ударов.