Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 74)
— Продолжайте, генерал, — предложил премьер-министр. Полной уверенности у него все еще не было, но разговор его очень заинтересовал. — Откуда вы звоните?
Тедди Ласков вцепился в фальшивые фотографии. Он начал медленно убирать их назад в «дипломат».
— Из Вавилона, — раздался из динамика ответ Добкина.
Зал заседаний разразился шумными восклицаниями, большинство собравшихся повернули головы в сторону Ласкова и Талмана. Премьер-министр снова постучал по столу, призывая к тишине, но успокоить присутствующих ему не удалось. Он громко заговорил в микрофон:
— Откуда вы звоните, генерал? Я имею в виду, что это за телефон? Вы
— Да, я свободен. Звоню из местной гостиницы. Она находится возле музея. — Голос Добкина слегка дрожал, несмотря на все усилия контролировать его.
Премьер-министр тоже старался говорить спокойно. Но и у него начал дрожать голос.
— Понял. Хорошо. Вы можете обрисовать нам ситуацию, генерал? Что происходит, черт побери?
Добкин понимал, что на совещании присутствует кабинет министров в полном составе и большинство высокопоставленных военных. Все они наверняка тоже слушают его. Генерал собрался с мыслями и четко и коротко доложил обо всем, что случилось с ними с того момента, когда «Конкорд» потерялся над Средиземным морем.
Шестеро помощников забегали по залу заседаний с военно-топографическими картами и справками, в которых содержались различные данные о Вавилоне: условия местности, метеоусловия, время наступления рассвета и восхода солнца и множество других данных, которые начали собирать с того самого момента, когда Тедди Ласков впервые заявил о Вавилоне. Все эти данные предполагалось изучить перед принятием окончательного решения на проведение десантной операции.
Добкин говорил по телефону и в то же время слышал, как за дверью, в вестибюле, ходят мужчины и женщины. Иногда проносили раненых, двери вестибюля все время открывались и закрывались. В соседней комнате, где закончили играть в карты, включили радио: хрипловатый женский голос по радио исполнял одну из бесконечных арабских песен. Несколько
— Что вы предлагаете, генерал?
Добкин узнал голос генерала Гура.
— Предлагаю? Я предлагаю, генерал Гур, чтобы вы пришли сюда, черт побери, и освободили нас.
— Что из себя представляют поля на западном берегу? — спросил генерал ВВС Катцир.
— Там вода, — откровенно признался Добкин. — Но вот подальше от реки, похоже, посуше.
— А дорога, на которой вы приземлились, — продолжил Катцир, — вы думаете, на нее смогут сесть транспортные самолеты «С-130»?
— Этого я не могу сказать вам, генерал. Думаю, мы повредили ее во время приземления.
— Мы можем использовать вертолеты, — вмешался неизвестный Добкину голос.
— Нет, — возразил Добкин. — Для этого уже нет времени. Они атакуют в
Другой голос сказал что-то насчет применения в первую очередь эскадрильи истребителей. Добкин слышал, как они пытаются вырвать друг у друга микрофон. Кто-то позвал Тедди Ласкова. Добкин думал, что Ласков наверняка уже уволен, но, оказывается, он тоже присутствовал на совещании. Он ответил еще на несколько вопросов, слыша, как в Иерусалиме разгораются споры. Добкин решил заканчивать разговор и громко произнес в трубку:
— Господин премьер-министр, боюсь, мне пора уходить. Тут присутствуют трое джентльменов с автоматами «АК-47», и, когда они сообразят, что происходит, наверняка захотят оторвать меня от телефона.
В Иерусалиме услышали шум, похожий на потасовку, потом резкий треск, как будто кто-то выстрелил или что-то сломалось. А затем телефон замолчал.
Мириам Бернштейн сидела в кресле второго пилота рядом с Давидом Бекером.
— Значит, вы думаете, что
— Никто. — Бекер уменьшил звук приемника почти до минимума. — «Лир» все еще кружит над нами, но мне кажется, и у него неприятности.
— Почему?
— Почему? — Тот факт, что Хоснер прислал посыльную, а не пришел сам узнать, как обстоят дела со связью, свидетельствовал, как мало у всех осталось надежды на то, что ему, Бекеру, удастся с кем-нибудь связаться. Но все же Мириам Бернштейн была заместителем министра транспорта, а значит, начальником и над ним, и над Хоснером. Однако, похоже, это уже не имело значения. — Почему? Потому что из-за этой пыли он не может сесть, вот почему. Ему придется садиться и заправляться там, где нет такой пыли. И тогда,
— Потом. — Мириам уставилась на разбитое лобовое стекло. — Вы боитесь смерти? — неожиданно спросила она.
Бекер повернул голову и посмотрел на нее в тусклом свете приборной панели. Он никак не ожидал подобного вопроса от такой стойкой женщины.
— Нет. Не думаю. Я… я боюсь снова летать… но не смерти. Смешно… — Бекер не понимал, почему позволил втянуть себя в такой откровенный разговор. — А вы?
— Если в моей жизни что-то и ходило почти всегда рядом со мной, так это смерть. — Мириам сменила тему разговора. — А что вы думаете о Иакове Хоснере?
Бекер оторвал взгляд от бортового журнала, куда начал что-то записывать. Он подозревал, что Хоснер и Бернштейн стали очень близки, но это не меняло его личного мнения о Иакове Хоснере.
— Нацист.
— А вы ему нравитесь.
Бекер не понимал, куда она клонит и вообще для чего завела этот разговор. Наверняка просто перенервничала и теперь хотела выговориться. Люди совершают странные поступки, когда смотрят в лицо смерти. Вот и он только что признался ей, что боится летать, а этого он не сказал бы даже своему психиатру.
— Не поймите меня неправильно, миссис Бернштейн, но я рад, что в этот момент он оказался с нами. Без него со всеми нами, наверное, было бы уже покончено. — Он продолжал смотреть на Мириам. Нет, она не выглядит перенервничавшей, скорее… счастливой, радостной.
— Я люблю его, — призналась Мириам.
От неожиданности Бекер даже сломал кончик карандаша.
— О-о-о… — Звук стрельбы, похоже, усилился, и Бекер поднял голову. Через стекло кабины ночь казалась еще более пугающей, более ужасной и зловещей, чем была на самом деле. Вообще весь ужас, который ему пришлось наблюдать, Бекер видел через плексиглас, и теперь с плексигласом у него ассоциировалась опасность. И смерть. Когда он смотрел сквозь лобовое стекло автомобиля или даже оконное стекло дома, у него сводило живот, и Бекер до сих пор не мог понять, в чем же тут дело. Интересное открытие, но немного запоздалое. — О… Это… я…
— Что вы пишете… Давид… могу я вас так называть?..
— Да, разумеется. — Он закрыл блокнот. — Это бортовой журнал.
Мириам наклонилась к нему.
— Бортовой журнал? Вы хотите сказать, что записываете все события?
— Да, но очень коротко.
— Можно мне посмотреть? — Мириам протянула руку, и Бекер передал ей журнал. Она откинулась на спинку кресла, открыла журнал и принялась перелистывать его, выборочно читая записи. «16.02: Переключился на зап. част. Ген. Ласков передал последнее сообщение: E-2D будет продолжать следить за нами. Ласков решил не применять ракеты „Феникс“, чтобы не задеть нас. Истребители уходят». Мириам пролистнула еще несколько страниц. «18.31: Полет завершен. Гесс мертв, ему разбило голову кирпичом, пробившим лобовое стекло во время рулежки. Пилоту следовало раньше поднять защитный щиток, предвидя катастрофу при посадке. Возможно, это предотвратило бы смерть Гесса». Она несколько секунд смотрела на последнюю запись, потом закрыла журнал и подняла голову, натянуто улыбнувшись. — Нас называют людьми Книги или книжными людьми. Написанное слово объединяет нас еще со времен образования Диаспоры. Странно, что больше никто не додумался вести хронику событий нашего пребывания здесь.
— Ну… — Бекер отыскал окурок сигареты и закурил. — Это трудно назвать хроникой, миссис Бернштейн…
— Мириам.
Бекер замялся.
— Мириам, это просто моя работа…
— Но в этом-то все и дело, Давид. Это всегда чья-нибудь работа. Писателя. Хранителя книг. Ученого. Капитана корабля. — Мириам наклонилась к нему. — Я не могу убеждать вас в вашей собственной значимости, но очень советую вам спрятать этот журнал.
— Думаю, это хорошая идея.
Мириам нерешительно протянула журнал Бекеру.
— А вы не будете возражать, если я посижу здесь немного и запишу мои собственные соображения по поводу происшедших событий? Я постараюсь не занять слишком много места в журнале.
Бекер через силу рассмеялся.
— Занимайте столько места, сколько хотите. Думаю, я только что сделал свою последнюю запись.
— Спасибо. А у вас нет копирки? Мне бы хотелось иметь копию того, что я напишу. Мы можем зарыть журнал, а копию моей записи спрятать в самолете или в другом месте.
Бекер нашел в своем планшете лист копирки.
— Журнал должен остаться на борту самолета, а вашу копию мы можем закопать.
— Хорошо. — Мириам взяла копирку. — Спасибо.
— Только учтите, никто не прочитает ни журнал, ни вашу копию.
Мириам подняла взгляд на Бекера.
— Равенсбрюкская молитва была написана на клочке бумаги, Давид.
— Похоже, эта молитва много значит для вас.
— Да. — Некоторое время Мириам не отрывала взгляда от лобового стекла. — Мне сказали… что моя мать умерла в Равенсбрюке. Поэтому мне нравится думать, что, может быть, именно она написала эту молитву. — Она заговорила тише, и голос ее стал едва слышным сквозь шум ветра и грохот боя. — Когда-то слова имели для меня огромное значение, но теперь для меня имеет значение только то, что у человека, написавшего эту молитву, была вера. Вера в то, что эту молитву найдут, что после всех этих ужасов в мире останутся свободные люди, которые обнаружат для себя что-то ценное в словах этой молитвы. И она сохранилась на клочке бумаги, хотя автор, наверное, погибла. Люди произносили слова этой молитвы миллион раз. И ей суждено пережить и будущие ужасы. — Мириам снова улыбнулась Бекеру. — Книга Бытия изначально была написана сажей на папирусе, Давид. И, если бы эту первую летопись составлял человек вроде вас, мы никогда бы не знали, как создавался наш мир.