Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 62)
— Эстер сказала, что не разбудила тебя. Она уснула на посту, а тебя не разбудила.
Мириам осторожно закрыла книгу и положила ее на колени.
— Она лжет, пытаясь спасти меня. Эстер разбудила меня, а я уснула.
— Не играй в благородство, Мириам. — Хоснер посмотрел на лежавшую у нее на коленях книгу. «Посторонний» Альбера Камю.
— Почему? — Мириам выключила фонарик. — Может, это внесет некоторые изменения в общий настрой. Ну так что… уже пора?
— Нет еще.
Оба замолчали. Первой тишину нарушила Мириам, голос ее звучал воинственно и насмешливо.
— Извини. Я не должна критиковать вас. Ведь и я теперь одна из вас. Я же убила ту девушку.
— Да, возможно, убила.
— Так кто из нас предстанет перед трибуналом?
— Обе. Если только одна из вас не сознается.
— Но я уже созналась.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Мы обе будем лгать.
— Не сомневаюсь. Но для таких случаев тоже существует военная процедура. Такое бывало раньше. На основании моих и Бурга свидетельских показаний вы обе будете признаны виновными.
— Это спектакль, или вы действительно намерены расстрелять одну из нас или даже обеих?
Хоснер закурил сигарету. Интересно, сможет ли он отправить человека в трибунал, чтобы тот потом предстал перед отделением стрелков? В чем смысл всего этого? Показать всем, что игра должна до конца вестись по всем правилам? Вселить страх в души усталых мужчин и женщин, которым захочется поспать на посту или не выполнить приказ в других ситуациях? Или просто Бург таким образом хочет сбить с него спесь?
— Ну так что? Вы намерены расстрелять нас или нет? Если нет, то позволь мне уйти отсюда. У меня много дел. А если хотите судить, то начинайте прямо сейчас и не заставляйте нас ждать до утра.
Хоснер швырнул сигарету на пол и посмотрел на Мириам. Лунный свет, пробивавшийся сквозь иллюминатор, освещал ее лицо, на котором не было ни той злобы, ни той воинственности, что звучали в ее голосе. Оно казалось открытым и доверчивым, готовым принять то, что он скажет. Внезапно Хоснер понял, что любая их встреча может быть последней.
— Ты сам нажмешь на спусковой крючок, Иаков?
Хоснер шагнул к ней. Он, похоже, сам не знал, что говорить или делать. И вдруг он упал перед ней на колени и обнял руками ее голые ноги.
— Я… я лучше убью себя, но не причиню зла тебе. Я убью любого, кто попытается обидеть тебя, я люблю тебя. — Эти слова не так удивили его самого, как Мириам.
Она отвела взгляд и уставилась в дыру в перегородке.
Хоснер потряс ее за колени.
— Я люблю тебя.
Мириам повернула голову и кивнула. Она накрыла своими ладонями руки Хоснера, заговорив низким и хриплым голосом:
— Мне очень жаль, что из-за меня ты оказался в таком положении, Иаков.
— Понимаешь… даже длительные жизненные убеждения человека ни черта не значат, когда он приходит к такому решению… к решению сердца, как говорится. — Хоснер заставил себя улыбнуться.
Мириам улыбнулась в ответ.
— Неправда. Ты очень твердый человек. Твердый негодяй, я должна отметить. — Она чуть не засмеялась. — Жаль, что все так получилось… Тебе будет легче, если расстреляют Эстер Аронсон?
— Хватит об этом. Я вытащу вас обеих.
Мириам сжала его ладони.
— Бедный Иаков. Тебе надо было остаться на вилле отца. И жить богатым бездельником.
— А ты приедешь в дом моего отца на Пасху? — Хоснер внезапно понял, что если он задал ей этот вопрос, то, значит, уже решил его для себя.
Мириам улыбнулась и прижала его ладони к своему лицу.
Хоснер ощутил тяжесть в груди, которую не испытывал уже многие годы. Он подождал, пока снова смог говорить.
— Я… извини меня, я… ушел тогда от тебя.
Голос Мириам звучал низко и ласково.
— Я понимаю.
— Правда понимаешь?
— Но у нас с тобой нет будущего. — Мириам прильнула щекой к его груди.
Хоснер еще крепче прижал ее к себе.
— Да, у нас нет будущего. — Ему хотелось жить, хотелось иметь будущее. Но он понимал, что если даже и останется в живых, он все равно потеряет Мириам. Ласков или муж. Или кто-то еще.
Мириам расплакалась, ее плач показался Хоснеру завыванием ветра, сильного и бесконечно печального.
Он почувствовал на своем лице ее слезы. Сначала ему показалось, что это его собственные слезы, а потом он действительно заплакал.
Они крепко сжали друг друга в объятиях, Мириам уже и не пыталась сдерживать рыдания. Хоснер не мог придумать никаких слов, чтобы успокоить ее, да и потом, она имела полное право плакать, когда ей того хочется. Человек поступает правильно, когда кричит, плачет или делает еще что-то в тот момент, когда ему хочется этого. И Мириам не должна страдать молча. Молчаливые страдания для дураков. Пусть мир узнает о твоей боли. Если каждый человек будет выть от любой несправедливости, от любого проявления варварства и злобы по отношению к нему, то мы сделаем первый шаг по пути к настоящему гуманизму. Почему люди, не сопротивляясь, идут на смерть? Кричите. Плачьте. Войте.
И, словно прочитав его мысли, Мириам запрокинула голову и протяжно завыла.
Правильно, Мириам. Вой. Они запугали тебя, уничтожили твою семью, лишили тебя детства, отняли мужа, убили сына, убили твоих друзей и оставили тебя одну с таким мужчиной, как Иаков Хоснер. Ты имеешь право плакать.
Рыдания Мириам усилились, и Хоснер подумал, что их может услышать Бекер и даже люди на улице, но ему было наплевать на это.
— Если я только смогу сделать что-то хорошее, то я сделаю это, Мириам.
Она кивнула, показывая, что поняла его слова, и вдруг обхватила голову Хоснера ладонями и поцеловала так, как поцеловала мужа в тот день, когда он отправился на войну.
— Иосиф, — произнесла Мириам сквозь рыдания. — Иаков. — Она пробормотала что-то еще, но Хоснер не смог разобрать.
Прижимая губы к ее лицу и шее, он ощущал вкус слез. Иосиф. Тедди. Иаков. Какая разница? Если только ей хорошо с ними и они не обижают ее. Хоснеру захотелось, чтобы ее муж был жив. Должен ли он сказать ей, что Риш знает о его судьбе? Нет, ни за что. Он никогда ей этого не скажет. Но, пока Мириам ждет Иосифа Бернштейна, она надеется, что Тедди Ласков или другой мужчина смогут дать ей то, в чем она нуждается. Хоснеру захотелось стать этим мужчиной, но он понимал, что этого не произойдет. Он больше никогда не увидит Иерусалим. Хоснер слизал слезы с лица Мириам, как одно животное зализывает раны другого.
Добкин никогда не пробовал на вкус кровь или пот другого человека, и его очень удивило, насколько они соленые. Араб ударил его в промежность, а Добкин вцепился зубами ему в горло. Каждый из них стремился убить противника, но оба они не знали, как сделать это без оружия. Они начали колотить друг друга в уязвимые места. Талиб разбил об голову Добкина масляную лампу, затылок и шею генерала залили кровь и жир. А потом в дерущихся проснулись инстинкты, дремавшие в глубине сознания. Каждый из них ощутил дрожь в позвоночнике, волосы на затылке встали дыбом, когда они стали осознавать, в кого превратились. Противники пытались отыскать на теле друг друга точки, которые природа почему-то оставила незащищенными.
Добкин старался сильнее сжать челюсти, пытаясь не обращать внимания на жгучую боль. Он не нашел у араба яремную вену, но знал, что хрящ дыхательного горла переломится, если он будет продолжать давить на него.
Талиб попытался получше ухватить Добкина за мошонку, но генерал пнул его коленом, и они покатились по земляному полу. Растопыренными пальцами Талиб попытался ткнуть Добкина в глаза, но тот крепко зажмурился, прижав лицо к шее Талиба. Противники сражались за свою жизнь почти в полной тишине, никто из них не собирался просить пощады.
В хижине, расположенной на другой стороне ухабистой дороги, двое местных жителей, назначенных ухаживать за ранеными, готовили травяной чай. В огне потрескивал сухой чертополох, они рассказывали друг другу удивительные истории и не слышали ничего необычного, только свист ветра и стук ставен.
Добкин больше не мог терпеть боль. Его рана на бедре снова открылась и кровоточила, он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Нащупав в кармане терракотовую статуэтку, он с силой ударил ею Талиба в ухо. Крыло злого духа ветра сломалось при ударе. Крик араба утонул во внезапном порыве ветра, распахнувшем ставни.
Оцепеневший Талиб ослабил захват, и Добкину удалось вырваться. Генерал поднял свою огромную руку и вонзил обломанный край статуэтки в здоровый глаз Талиба.
Талиб заметался по комнате, зажав руками горло, из которого вырывались булькающие звуки. В своих предсмертных судорогах араб забрызгал кровью пол и стены.
Наконец Добкин забился в угол и затих. Он прислушивался, пока не понял, что его враг мертв. Тогда Добкин опустился на пол и лег, стараясь не потерять сознание. Он сплевывал и сплевывал, пытаясь избавиться от привкуса крови во рту, но понимал, что сделать это ему никогда не удастся.
Глава 27
Ласков слушал специалиста по дешифровке аэрофотоснимков Эзру Адама. Адам говорил явно беспристрастно и спокойно, но Ласков чувствовал, что мысленно он как бы сообщает ему: «Я нашел пропавший „Конкорд“. Поверьте мне. Летите за ними и освобождайте». За годы службы Ласкову приходилось слышать доклады многих специалистов по дешифровке аэрофотоснимков, так что ошибиться он не мог. Адам просмотрел множество фотографий, сделанных с большой высоты в инфракрасном излучении американским разведывательным самолетом «Хокай» всего несколько часов назад по просьбе Израиля.