Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 4)

Абдель Маджид Джабари стоял в затемненной арке при входе в кафе «Майкл» в Лидде. Кафе, владельцем которого был крещеный араб, располагалось на углу рядом с церковью Святого Георгия. Джабари взглянул на часы. Кафе уже должно было быть открыто, но внутри не было заметно никаких признаков жизни. Джабари отступил в тень. Смуглый, с крючковатым носом, он представлял собой классический тип жителя Аравийского полуострова. Одет Джабари был в плохо сидевший на нем темный деловой костюм, на голове — традиционный головной убор в черную и белую клетку.

В последние тридцать лет Джабари очень редко показывался на улицах один в темное время. С того самого момента, как он решил заключить личный мир с евреями только что образованного государства Израиль, его имя фигурировало во всех смертных приговорах, которые палестинцы выносили своим врагам, а состоявшиеся два года назад его выборы в кнессет поставили имя Джабари в первые строчки подобных приговоров. Однажды палестинцы почти добрались до него, в результате взрыва присланной в посылке бомбы он лишился части левой руки.

Мимо проехал израильский патруль службы безопасности, они подозрительно посмотрели на него, но не остановились. Джабари снова взглянул на часы. Он приехал раньше назначенного срока встречи с Мириам Бернштейн. Ни один другой человек, будь то мужчина или женщина, не смог бы заставить его прийти на свидание в такой час, когда на улицах почти не было людей. Но он любил Мириам, хотя и понимал, что его любовь строго платоническая. Для человека с Ближнего Востока подобные чувства были необычны, но Джабари это очень устраивало. Мириам утвердила его в мысли, что он кому-то нужен, а ведь он был так одинок с того момента, как его жена, дети и все близкие родственники в 1948 году уехали на Западный берег реки Иордан. Когда в 1967 году западный берег перешел к израильтянам, Джабари уже не мог думать ни о чем другом, кроме как о воссоединении с семьей. Он последовал за израильской армией в лагерь беженцев, где, по его сведениям, находилась его семья, но нашел там только умершую сестру, а все остальные сбежали в Иорданию. Говорили, что его сыновья вступили в ряды палестинских боевиков. Разыскал он еще и двоюродную сестру, раненная, она лежала в передвижном израильском госпитале. Джабари изумился ненависти, охватившей его соотечественников, если даже его умирающая двоюродная сестра отказывалась принимать медицинскую помощь от израильтян.

Никогда до этого дня и после Джабари не испытывал такого отчаяния. Этот день в июне 1967 года был гораздо хуже того дня в 1948 году, когда он расстался с семьей. С тех пор он проехал и прошел много дорог и вот теперь собирался за завтраком обсуждать вопросы предстоящего мира со своей коллегой, делегатом мирной конференции ООН в Нью-Йорке.

Вокруг него по улице двигались темные силуэты, и Джабари понял, что ему надо быть гораздо осторожнее. Слишком большой путь он прошел, чтобы закончить его вот здесь.

Дувший вдоль площади хамсин разбрасывал мусор, швырял его на тротуар. Этот ветер дул не порывами, он представлял собой один бесконечный воздушный поток, словно кто-то оставил открытой дверцу доменной печи. Хамсин свистел по всему городу, любое препятствие на его пути служило как бы язычком духового музыкального инструмента, отчего звуки имели разную высоту, силу и тембр. И эти завывания заставляли людей чувствовать себя тревожно.

Из тени здания, расположенного на другой стороне улицы, вышли трое мужчин и направились в сторону Джабари. В предрассветных сумерках он заметил оружие в плечевых кобурах, которые мужчины и не пытались прятать. Если это патруль службы безопасности, то он попросит их побыть немного с ним. А если нет… Джабари нащупал в кармане небольшую никелированную «беретту». Он знал, что уж хотя бы одного из них он сумеет застрелить.

Сабах Хаббани помог трем другим палестинцам откатить в сторону тяжелый валун, из-под которого в разные стороны юркнули ящерицы. Диаметр открывшейся под камнем дыры был немногим более 120 миллиметров. Хаббани вытащил из отверстия комок промасленной ветоши, сунул руку в дыру и пошарил. По его запястью пробежала многоножка. Хаббани отдернул руку.

— Отлично сохранился. Ржавчины нет. — Он вытер запачканные оружейным маслом пальцы о свои мешковатые штаны и уставился на маленькую, на вид безобидную дыру.

Старая партизанская уловка, изобретенная вьетконговцами, а после взятая на вооружение и другими боевиками. Ствол миномета помещается в яму, несколько человек бросают в него мины одну за другой, изменяя прицел, пока мины не начинают накрывать цель — аэродром, стоянки самолетов и тягачей. Потом стрельба прекращается, ствол миномета фиксируется в положении последней пристрелки и аккуратно, чтобы не сбить прицел, засыпается камнями и землей, а дыра сверху закрывается камнем. Минометчики уходят, но в следующий раз, когда им понадобится открыть огонь — через день, через неделю или через десять лет, — им нужно только отодвинуть в сторону камень, открыв заранее пристрелянный ствол миномета. И нет необходимости тащить тяжелые минометы, не нужны опорная плита, двунога-лафет, которые вместе весят свыше ста килограмм. Не нужны также прицел и визир, планшет-корректор, компас, прицельные вехи, карты или таблицы огня. Ствол миномета уже направлен на цель и пристрелян, он покоится в дыре, ожидая только того момента, когда в него начнут бросать мины.

Каждому из минометчиков Хаббани предстояло сделать по четыре выстрела и закрыть дыры камнями. К тому времени, когда мины, летящие по высокой траектории, начнут одна за другой поражать цель, минометчики уже будут далеко.

Хаббани достал ветошь, пропитанную растворителем на спиртовой основе, сунул руку в длинный ствол и протер его. Его несколько беспокоили эти законсервированные стволы. Действительно ли их хорошо пристреляли в 1967 году? Не осела ли с того времени почва? В порядке ли мины? Не выросли ли деревья настолько, что перекроют траекторию полета мин?

На ветоши остались мертвые насекомые, пыль, немного влаги и небольшие следы ржавчины. Скоро он выяснит, могут ли минометы вести огонь.

— Это я, Ричардсон. — Голос прозвучал глухо, но Ласков узнал его. Он отпер дверь.

Голая Мириам Бернштейн выскочила из постели и, освещенная светом ночника, прислонилась к дверному косяку в позе парижской путаны. Она улыбнулась и бросила на Ласкова манящий, соблазняющий взгляд. Тедди это не позабавило. Он медленно открыл дверь. Том Ричардсон, военно-воздушный атташе США, вошел в квартиру как раз в тот момент, когда Ласков услышал звук закрывающейся двери спальни. Тедди посмотрел в лицо гостю. Заметил ли он Мириам? Трудно сказать. В такой ранний час люди почти не выражают свои эмоции.

— Ты по делу или просто так?

Ричардсон развел руками.

— Я в форме, при полном параде, а еще даже солнце не встало.

Ласков уважал этого молодого офицера. Высокий, с волосами песочного цвета, Ричардсон был назначен на пост атташе скорее из-за способности ладить с людьми, чем из-за профессиональных качеств летчика. Дипломат в форме.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Зачем тебе пушка за поясом? Даже в Нью-Йорке мы не открываем дверь в таком виде.

— У тебя все впереди. Ладно, садись. Кофе?

— Да.

Ласков направился на маленькую кухню.

— Турецкий, итальянский, американский или израильский?

— Американский.

— У меня только израильский, да и тот растворимый.

Ричардсон уселся в кресло.

— Ну, как жизнь?

— Как всегда.

— Проникнись духом времени, Ласков. Скоро наступит мир.

— Может быть. — Тедди поставил кофейник на газовую плиту с одной горелкой. За стеной послышался шум душа.

Ричардсон бросил взгляд на закрытую дверь спальни.

— Я помешал? Может быть, ты лично заключаешь сепаратный мир с сестрой какого-нибудь местного араба? — Он засмеялся, потом спросил серьезно: — Мы можем свободно говорить?

Ласков вышел из кухни.

— Да. Выкладывай свое дело. Мне предстоит трудный день.

— Мне тоже. — Ричардсон прикурил сигарету. — Мы хотим знать, какое воздушное прикрытие ты планируешь для «Конкордов».

Ласков подошел к окну и открыл жалюзи. Под окнами его квартиры проходило шоссе Хайфа — Тель-Авив. Светились огни частных вилл, расположенных на берегу Средиземного моря. Герцлия считалась израильским Голливудом и израильской Ривьерой, здесь также жил персонал компании «Эль Аль», во всяком случае, те, кто мог себе это позволить.

Запах западных морских бризов, обычно наполнявший квартиру Ласкова, сменился теперь доносимыми сухим восточным ветром запахами апельсинов и миндаля с Самарианских холмов. По другую сторону шоссе первые лучи восходящего солнца осветили двух мужчин, стоявших перед дверью магазина. Мужчины отодвинулись дальше в тень. Ласков отвернулся от окна, подошел к вращающемуся креслу с высокой спинкой и сел в него.

— Если это только не твои шофер и охранник, то за моей квартирой ведется наблюдение.

Ричардсон пожал плечами.

— Кто бы они ни были, это их работа. А у нас есть своя работа. — Он наклонился вперед. — Мне требуется полный отчет о сегодняшней операции.

Ласков откинулся на спинку кресла, словно это было кресло в кабине боевого самолета. Собираясь вместе, его друзья рассказывали друг другу о прошлых воздушных боях. «Спитфайры», «Корсары», «Мессершмитты». Генерал поднял глаза к потолку. Он снова выполнял боевое задание в небе над Варшавой. Летчик, капитан Красной Армии Тедди Ласков. Тогда все было проще. Или просто так казалось.