Нелли Воскобойник – Разговоры в рабочее время (страница 5)

Этот человек позвонил через месяц и спросил, можно ли ему купаться в Мертвом море. Он с трогательной ответственностью опасался, что воды Мертвого моря от контакта с ним станут вредны для других купающихся. Да будет благословен маленький, не совсем здоровый гражданин, боящийся повредить своим радиоактивным телом огромному и уже давным-давно мертвому морю.

Сара Флейш

У меня ужасная зрительная память. Ежедневно со мной ласково здороваются несколько незнакомых мне людей, и я твердо знаю, что это наши бывшие пациенты, с которыми за время их лечения у меня наладились теплые душевные связи. Чаще всего я делаю вид, что узнаю их. Главное – угадать, кто из пары лечился, а кто приходил в качестве болельщика, а дальше все пойдет как по маслу. Тем более что, не запоминая лиц, я отлично помню эмоциональную окраску нашей связи. Иногда горячая симпатия (мы рассказывали друг другу про свою боль и даже плакали обнявшись?), иногда уважение (профессор из Института Вайцмана? выдающийся энтомолог? великий израильский поэт?), иногда настороженность (может быть, у нас случился конфликт? тогда отчего они так ласковы? может, была ошибка или очень скверный прогноз? Не помню)…

Но есть несколько человек, чьи лица я запомнила навсегда. Одна из них – Сара Флейш. Ей было тридцать пять лет. Крупная улыбчивая женщина, одетая по всем требованиям строгого хасидского двора.

Еще прежде, чем мы увидели ее впервые, секретарша шепнула, что она агуна. Это означает, что муж оставил ее, но не дал развода. Одна из драматичнейших ситуаций еврейской жизни. Ведь разведенная или вдова может и должна выйти замуж. Всегда найдется кто-нибудь ей в пару. Агуна живет с детьми одна. Мужа обычно разыскивают, а когда найдут, на него оказывают чудовищное давление, чтобы принудить добровольно написать разводное письмо. В еврейских книгах говорится, что не слишком сурово будет мужа, покинувшего жену и отказывающего ей в разводе, бить плетьми. По нынешним временам технически это трудно осуществимо, но зато теперь случается, что банк по решению раввинатского суда отказывает ему в кредитной карточке, наниматель увольняет с работы, а соседи объявляют бойкот. Тем не менее Сарин муж слинял несколько лет назад и найти его пока не удавалось.

На лечение ее приводили два дородных брата в шелковых полосатых халатах, белых чулках и меховых шляпах. Мне, разумеется, не дано знать, были это одни и те же братья или они сменялись. Может, у нее было восемь братьев и приходили каждый раз другие…

Как бы то ни было, семья не бросила ее. Сара была портнихой и обладала замечательно веселым и дружелюбным характером. Думаю, клиентки шли к ней толпами. Тем не менее жила она бедно – на грани нищеты. Прокормить шестерых детей и себя одной швейной машинкой очень непросто.

К врачу Сара обратилась ужасающе поздно. У нее оказалась страшно запущенная форма рака груди. Но она верила в милость Божию и ожидала от будущего только хорошего. Она охотно рассказывала нам с Любой, какие юбочки сшила за ночь своим дочкам и что за чудесный экономный пирог испекла на Шаббат. Однажды Сара пришла радостно взволнованная, и мы поняли, что человек хочет сообщить нам что-то важное и секретное. Когда мы остались втроем, она рассказала, что накануне вечером у нее началось сильное кровотечение.

– Кровь лилась отсюда, – она тронула лиф своего платья, – как из крана! Весь пол залило! Это же хорошо, правда? Это же болезнь из меня выходит или нет?

И мы подтвердили, что это очень хорошо. Что болезнь испугалась нашего лечения и сбежала вместе с дурной кровью и теперь она будет выздоравливать.

К счастью, мы тогда не были связаны законами медицинского права – ведь только врачу юридически запрещено врать больному, а техник, как любое частное лицо, может говорить, что вздумается. А мы, конечно, думали в точности то, что говорили…

Мы не в Европе

В какие только отношения не входим мы с нашими пациентами!

В Европе – там, где вокруг чистый воздух и одни французы, – отношения пациентов с персоналом ограничены установленным регламентом: у клиента идентификационная карточка, датчик считывает ее, открывает дверь кабинета и выводит на дисплей соответствующую программу. Есть, наверное, какой-нибудь обязательный «гутен таг» – и весь сказ. Зашел по расписанию в 11.14, вышел по расписанию в 11.27, и пациент не узнает, что техник поссорился с тещей, и ты не услышишь, что у него внучка обручилась.

Не то у нас. Я даже не говорю про розы на день рождения, корзины сухофруктов в Ту би-Шват[6] и сварливые вопли: «Я сегодня встала в шесть часов утра, а ты берешь его первого, потому что он ашкеназ, а я забыла записаться?» – и сочувственно-возмущенный гул толпы ожидающих своей очереди.

Все это так привычно, что уже почти не задевает наших чувств. А вот два примера, которые не забываются годами.

Пришла на лечение очень-очень пожилая дама. Звали ее госпожа Ольмерт. Я делала ей симуляцию – ничего особенно противного, но длительное неподвижное лежание в полуголом виде не доставляет удовольствия никому, и мне нестерпимо хотелось развлечь ее хотя бы в ожидании врача. Она охотно вступила в разговор. Русский язык ее был волшебный. Как если бы она училась в гимназии или институте с Сашенькой Яновской. Она расспрашивала, как живется нам, новоприехавшим, вспоминала, как сама оказалась в Израиле в незапамятные времена… По ходу дела выяснилось, что на лечение она будет ездить из поселка, откуда час езды только в один конец. Я огорчилась и спросила, не может ли она оставаться весь этот месяц в Иерусалиме, нет ли у нее здесь родственников.

– О, да! – сказала она. – У меня здесь есть родственники. Мой сын живет в Иерусалиме, у него большая квартира. Он работает тут чиновником… – Она задумалась. – Как это по-русски? Он городской голова Иерусалима, Эхуд[7]. Но я никак не могу жить у него – у меня серьезно болен муж, мне оставлять его даже на несколько часов тяжело и совестно. А перевезти его сюда нечего и думать.

Моя душа отдана госпоже Ольмерт с того дня и навеки. Долгие годы я прощала ее прощелыге сыну все его фокусы и вытребеньки. И сейчас, если бы это зависело от меня, я скостила бы ему пару лет тюрьмы в память его неописуемо милой, скромной, самоотверженной и благородной матушки, госпожи Ольмерт.

Второй пример – энергичная и шумная хасидка лет пятидесяти, которая решила, что ее прямая обязанность – привести все заблудшие души «русских» техников в благодатное лоно святой еврейской жизни. Она выспрашивала о подробностях нашей кухни и тут же объясняла, какие неописуемые удовольствия и выгоды принесет нам кропотливое следование законам кашрута. Я-то как раз придерживалась этих законов, но и меня не миновали ее подробные разъяснения, как удалять червяков, возможно забравшихся в сердцевину отличной с виду цветной капусты, и как запекать на огне большие куски говяжьей печенки.

Однако святость семейной жизни, разумеется, не ограничивается кошерной едой. Миква! Вот что обязано было привести наши семьи к полному умиротворению и процветанию. Она расспрашивала о таких подробностях наших интимных отношений с мужьями, какие нам не приходило в голову и вербализовать, а не то что с кем-то обсуждать. Она неустанно расписывала, как, выполняя законы ритуальной чистоты, мы добьемся полного семейного и загробного счастья. Какими преуспевающими, верными и заботливыми станут наши мужья, какие удачные и преданные родятся у нас дети… (О тех, что уже родились в результате наших блудодеяний, она предпочитала не упоминать – у них, видимо, не было никаких видов на будущее.) Мы бегали от нее как черт от ладана, но ее бешеную активность невозможно было побороть.

Вот что, однако, удивительно: у нее диагностировали неоперабельную форму рака пищевода. Тем не менее она не исхудала и не потеряла своего задора. Более того, она – единственная из всех знакомых мне пациентов с таким диагнозом, не прошедших операцию, – выздоровела. И еще долго приходила на проверки к врачу со своим худосочным мужем, унылое выражение лица которого не подтверждало, что безупречная жена приносит ему так уж много семейного счастья.

Как это делается

К доктору М. пришла пациентка. Прелестная ашкеназская дама восьмидесяти лет. Из Афулы – не ближний свет! У дамы медленно развивающийся рак груди. Он ее не очень беспокоит, но метастазы в мозгу вызывают боли, тошноту, и вообще не на пользу…

Еще несколько лет назад мы бы лечили ее облучением всего мозга – дает хорошие результаты, метастазы перестают беспокоить, и новые в мозгу некоторое время не возникают, но… Что ни говори, а ум от этого острее не становится: IQ немного падает, память немного ухудшается, острота восприятия немного тупеет. А дама – умница! Обаятельная, и живая, и остроумная. И доктор М. решает по новейшей методике облучить ей только сами метастазики, не затрагивая остальной мозг. Дело это очень деликатное, требует величайшей точности компьютерной томографии и МРТ отличного качества. Не говоря уж о тщательнейшем планировании лечения и сложном – с многочисленными особенностями – процессе самого облучения.

Но есть один нюанс: наша пациентка оглохла в возрасте двух лет. И теперь нормально слышит только благодаря аппарату, вживленному под кожу пониже уха. Существенной частью этого аппарата является железное колечко. А с ферромагнетиком внутри, сами понимаете, МРТ сделать невозможно. Потому что главной составляющей этого аппарата является магнит чудовищной силы. Он притягивает все железное так, что, когда кретин уборщик, который в своем рвении навести чистоту преодолел все преграды и вошел в экранированную комнату, его тележка сорвалась с места, пролетела по воздуху и со всей дури вломилась в аппарат, полностью его разрушив, и сама превратилась в лепешку. Уборщик остался жив только благодаря покровительству ангелов-хранителей, густо заселившихся во всех корпусах нашей больницы.