Нелли Шульман – Зима отчаяния (страница 2)
– Надо проверить уволившихся из конторы Катасонова за последний год, – велел начальник, – вдруг у кого- то из них…– в дверь поскреблись, робкий голос сказал:
– Ваше высокопревосходительство, прислали из Санкт- Петербурской части,– начальник распахнул дверь: «Что там?». Полицейский, покраснев, выпалил:
– На Выборской стороне нашли труп. Кажется, это номер второй, ваше высокопревосходительство.
Багровое солнце заваливалось за крыши завода Розенкранца. С набережной Невы доносился скрип колес. Из распахнутых ворот тянулся бесконечный обоз, нагруженный трубами.
– Ваше превосходительство, осторожней, – озабоченно сказал пристав, встретивший экипаж Сабурова, – здесь ненароком могут и зашибить.
Несмотря на вечер пятницы, работа на заводе кипела. После сонного Обводного канала и запаха свежего леса на складах Катасонова в нос Максиму Михайловичу шибануло гарью и дымом:
– Его в трубе нашли, – пристав помялся, – когда обозы загружали, кто- то из парней заметил кровь на полу склада, позвал мастера, апотом, – полицейский махнул рукой, – начался содом с гоморрой. Из трубы его вынули, однако он к тому времени закоченел, – оглядывая прибранный склад, Сабуров поинтересовался: «Какая здесь обычно температура?». Мастер с готовностью ответил:
– Такая же, как на улице, ваше превосходительство. Здесь только трубы лежат, незачем зря уголь жечь. Грузчики все равно мокрые, как в бане. Попробуй, покидай таких дур по двенадцать часов в день…
Сабуров рассматривал пустые черные проемы труб.
– Здесь его обнаружили, – пристав кашлянул, – я велел очистить склад, однако им хоть кол на голове теши,– мастер виновато отозвался:
– Господин Розенкранцвелел не прерывать отгрузку. Сами понимаете, с хозяином не поспоришь…
Сабуров отчего- то спросил: «Что вы производите?». Парень зачастил:
– Трубы дымогарные красной меди, трубы латунные, трубы паровозные и водопроводные… – пристав поднял бечевку.
– Это я огородил, – сообщил он, – хотя бы эту трубу не отгрузили, – Сабуров предполагал, что хозяин завода без всяких колебаний отправил бы трубу на подводы.
– Пусть в ней и убили человека, – хмыкнул следователь, – то есть убили его рядом, – по словам мастера, труп в трубе не прятали.
– Только засунули внутрь, – он отвернулся, – так, что одни ноги торчали,– в отличие от Катасонова, покойник был полностью одет. Темная рабочая куртка застыла колом от засохшей на холоде крови.
– Мы сначала увидели ноги, – мастер все не поворачивался, – а потом остальное, – пристав кашлянул: «За доктором бы послать, ваше превосходительство». Сабуров рассматривал изуродованную голову трупа.
– Я послал, – отозвался он, – Гаврила Степанович, – мастер подтянулся, – вы знаете, кто это такой? – парень удивился:
– Как не знать? Начальник трубного цеха, его превосходительство господин инженер Грюнау, Альберт Эдуардович.
К неудовольствию Сабурова,до его приезда тело господина Грюнау вытащили из трубы. Пристав подал ему дешевую свечу в оловянном подсвечнике.
– Я все внутри обсмотрел, – посетовал парень, – однако ничего не нашел, – они словно сговорившись, избегали называть вслух, что, собственно, надо было найти, – кажется, покойника затолкали туда в таком виде, – голову Грюнау покрывала подсохшая кровавая корка.
Сабуров читал в газетах о зверствах индейцев на западе Североамериканских Соединенных Штатов. Лицо начальника трубного цеха осталось нетронутым, однако Максим Михайлович не мог отвести взгляда от искаженных смертной гримасой черт:
– Непонятно, как он выглядел, – пробормотал Сабуров, – надо завтра запросить в заводской канцелярии его формуляр.
Следователь не мог сообразить, кому в Санкт- Петербурге в году от Рождества Христова одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом мог понадобится скальп уважаемого инженера. На утоптанный пол рядом с его ботинком шлепнулась темная капля.
– У вас что, – поинтересовался Сабуров у мастера, – крыша… – подняв глаза, он осекся.
– Вот и волосы, – медленно сказал следователь, – несите лестницу, Гаврила Степанович, – по прикидкам Максима Михайловича, до закопченной стеклянной крыши склада оставалось саженей пять:
– Так вот она, – угрюмо сказал мастер, – ради починки всякий раз со стремянками не набегаешься.
Вдальнем углу ютилась проржавевшая винтовая лестничка. Сабуров гневно повернулся к приставу: «Почему не проверили крышу?». Парень покраснел:
– Кто бы мог подумать, ваше высокоблагородие, – окровавленный кусок плоти висел на стальном пруте, вбитом в краснокирпичную стену.
– И увидел это некто и донес Иоаву, говоря: вот, я видел Авессалома висящим на дубе, – вспомнил Сабуров, – и взял в руки три стрелы и вонзил их в сердце Авессалома, который был ещё жив на дубе…
Он натянул перчатки.
– Посветите мне, – велел следователь приставу, – ближе, еще ближе,– распахнув темную рабочую куртку, он замер. В груди трупа торчали три гвоздя.
Со страницы служебного формуляра на Сабурова смотрел благообразный господин лет тридцати, при бородке и пушистых бакенбардах. Фотографическую карточку снабдили серебристой вязью: «Левицкий на Мойке, 30. Санкт- Петербург».
– Служащие завода Розенкранца идут в ногу со временем, Иван Дмитриевич, – хмыкнул следователь, – в наших формулярах карточек не найти, – Путилин рассеянно пообещал:
– Еще появятся. Наших воров мы тоже сфотографируем, Максим Михайлович. Однако сейчас мы имеем дело вовсе не с вором, – Путилин изучал отчет полицейского доктора о вскрытии тела Грюнау.
Сабурову опять пришлось навестить морг Литовского замка. Покойный Альберт Эдуардович, номер второй, как сообщала написанная знакомым им почерком весточка, в отличие от купца Катасонова обладал атлетическим телосложением.
– Ему бы жить да жить, – доктор снял забрызганный кровью фартук, – всего тридцать два года исполнилось, – как и у Катасонова, у Грюнау не оказалось близких родственников.
– Сирота, – Путилин шуршал страницами, – потерял родителей подростком, учился за счет лютеранской общины в Петришуле и по их же стипендии поступил в Практический Технологический Институт.
На втором курсе юноша Грюнау выиграл малую серебряную медаль на конкурсе Императорской Академии Наук.
– Он защитил докторат в Германии, – уважительно сказал Иван Дмитриевич, – однако вернулсяв родные пенаты, – Сабуров поднял бровь:
– Я справился в архиве его полицейской части. Семья Грюнау живет в столице с петровских времен. Как говорится, старше них только Петропавловская крепость, – Путилин окинул следователя внимательным взглядом.
– Твой предок вроде тоже был сподвижником императора, – заметил начальник, – или он впал в опалу?
Максим Михайлович кивнул:
– И закончил свои дни на плахе, а сын его отправился в Сибирь. Однако то дела давно минувших дней, – Сабуров не любил разговоров о своей семье, – я встречусь с пастором церкви Петра и Павла, – Грюнау, разумеется, был лютеранином, – и с невестой покойного, – Путилин даже выронил папку: «Что за невеста?». Максим Михайлович протер очки.
– Инженер не зря ездил в Германию. Он стал господином доктором, – Сабуров ловко передразнил немецкий акцент, – и заодно он обручился с некоей, – следователь справился в простой записной книжке, – фрейлейн Амалией Якоби. Барышня проживает в квартире Грюнау на Большой Подъяческой улице, – Путилин неожиданно покраснел.
– Она его невеста, а не жена, – Сабуров позволил себе улыбку.
– Видимо, он был прогрессивен не только в работе, Иван Дмитриевич, но и во всем остальном, – Путилин повертел обнаруженную в куртке Грюнау записку:
– Почерк тот же, – заметил начальник, – писал образованный человек, – Сабуров покосился на свой стальной портсигар, Путилин махнул рукой: «Кури».
– Именно так, – согласился Максим Михайлович, – и он отлично знаком с Библией, – на вскрытии Сабуров услышал, что гвозди в грудь Грюнау вбили, когда инженер еще жид.
– Вернее, он умирал от кровотечения, – поправил себя полицейский доктор, – сначала егоосвежевали, а гвозди поставили окончательную точку, – Сабуров поинтересовался: «Сколько времени он пролежал мертвым?». Доктор выпятил губу:
– Если на складе была такая же температура, как и на улице, то всю ночь с пятницы на субботу, не меньше.
Ночью завод Розенкранца все- таки не работал. Спешно появившийся на Выборгской господин Розенкранц объяснил Сабурову, что у Грюнау, как выразился немец, его правой руки, имелись копии всех ключей. Путилин легко поднялся:
– Получается, – начальник взялся за булавку, – что после шести вечера Штиблеты приходит к купцу Катасонову, – первая булавка воткнулась в висящий на стене план столицы, – часа через два убивает его и отправляется на Выборгскую, – на плане появилась вторая булавка, – где его ждет Грюнау…
Максим Михайлович порылся в карманенебрежно брошенного на диван штатского пальто.
– Да, Иван Дмитриевич, и где он оставил еще пару окурков тех же пахитосок, – Сабуров выложил на стол бумажный пакет.
– И вот еще что, – добавил он, – мы проверили формуляры всех служащих конторы Катасонова. В прошлом году оттуда уволился только один человек, вернее, девица Дорио, Мария Николаевна. Она служила письмоводителем, – Путилин поднял бровь, – и переводчицей иностранной корреспонденции.
Иван Дмитриевич заметил:
– Катасонов, оказывается, был не менее прогрессивен, чем Грюнау. Он действительно старообрядец только на бумаге. Мало какая контора нанимает женщин. Что, она вышла замуж?