Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 98)

В рассказе московский школьник, сирота, уезжает с геологической партией на Дальний Восток, чтобы найти захоронения своих посмертно реабилитированных родителей:

– В партию его зачисляет руководитель, сидевший в одном лагере с отцом парня. Его тоже реабилитировали, он вернулся к научной работе…  – обсуждать такое с приемными родителями, конечно, было нельзя:

– Папа Миша всего равно не говорит о таких вещах дома…  – в конце рассказа напечатали краткую справку:

– Павел Левин коренной москвич. Ребенком лишившись родителей, он вырос в школе-интернате…  – Марта закрыла журнал:

– Это совпадение. Куда мне ехать, я не знаю, где находился полигон…  – крестик стал ледяным. Она услышала в далеком завывании метели почти неразличимый женский голос: «Те, кто мертвы, живы. Живы, Марта».

Сквозь облупившуюся краску на стене тесной комнатки проступали золоченые буквы, дореволюционной орфографии: «Модный Дом Мертенса». Уборная для манекенщиц в Ленинградском Доме Моделей выходила на зады здания. Сквозь решетку в окне первого этажа виднелись жестяные мусорные баки, с греющимся на крышке рыжим котом:

– Зал с подиумом смотрит на Невский проспект и улицу Желябова, – усмехнулась Надя, – обкомовские жены сидят в мягких креслах, им разносят кофе, но мы, рабочие лошадки, теснимся друг у друга на головах…  – в уборной стоял знакомый Наде закулисный запах пота, духов и пудры. Поставив на шаткий табурет стройную ногу, она пристегивала к шелковому поясу чулок. Звонок из Дома Моделей раздался на квартире у Таврического сада, когда стрелка на часах миновала девять утра:

– Мы только в восемь добрались домой после вечеринки…  – зевнув, Надя клацнула зубами, – Аня с Павлом выпили кофе и унеслись на конференцию, а я намеревалась поспать до сеанса…  – бюст работы Неизвестного, получивший название «Юность Страны Советов», растиражировали для открыток и плакатов. Отправляясь в Ленинград, Надя услышала от куратора с Лубянки, что ее ждут для позирования в тамошних мастерских:

– В следующем году открывается новая станция метро, «Петроградская», – объяснил комитетчик, – художник, занимающийся витражом над эскалатором, видел бюст товарища Неизвестного. Он попросил, чтобы вы стали моделью для части работы…  – вестибюль станции встраивали в здание «Дома Мод». Витраж изображал историю костюма. Надя надеялась на пышный кринолин, однако художник, по его выражению, видел девушку раскованной первобытной самкой:

– Лапает меня и не стесняется, – Надя поморщилась, – он рисует меня в одной шкуре…  – от жесткой шкуры отчаянно пахло нафталином. Мастерская на задворках Академии Художеств была сырой:

– Но лучше позировать, чем таскаться по городу с иностранными туристами, сообщая потом об их разговорах, – Надя выпрямилась, – или чем спать с маэстро Авербахом…  – речь о дальнейших свиданиях с музыкантом, правда, не заходила:

– Они сами отправили ему фальшивое письмо, – с облегчением поняла Надя, – наверняка, сделали вид, что у меня случился выкидыш…  – губы дернулись, – хорошо, что я больше с ним не встречусь…  – зимой и весной она работала с несколькими французскими группами. Аня не доверяла туристам:

– Их обыскивают на таможне, – мрачно сказала сестра, – если найдут наше письмо для папы, пусть и отпечатанное на машинке, мы можем вообще никогда в жизни больше не увидеться ни с тобой, ни с Павлом…  – Надя не доверяла и маэстро Авербаху:

– Для него я Дора, это во-первых, а во-вторых, он не рискнет приязнью Советского Союза. Доктор Эйриксен мог бы, – вздохнула девушка, – но он сюда больше не вернется…  – шрам на ее плоском животе сгладился. Надя почти не вспоминала случившееся осенью:

– У меня может больше никогда не быть детей, – несмотря на это, она все равно принимала таблетки, – счастливая Фаина Яковлевна, у нее трое…  – они исправно получали письма от Бергеров, из Киева. Лазарю Абрамовичу подтвердили инвалидность по психическому заболеванию:

– Он преподает в тамошней ешиве и сапожничает. Фаина Яковлевна работает на синагогальной кухне, Исаак осенью идет в школу…  – они с сестрой и братом надеялись, что Лазарь Абрамович больше не попадет в милицию:

– Дети, – Надя прикрыла глаза, – ладно, сначала надо сообщить отцу, что мы живы, надо вырваться отсюда…

Она сняла с вешалки летний костюм серого льна. На столике, заваленном косметикой, лежали номера журнала «Моды», местного издания. Надя рассеянно полистала брошюрку: «Юбки и блузы»:

– Такой наряд только в школу носить, – хмыкнула она, рассматривая рисунок белой блузы с короткими рукавами, – Ане он понравится…  – костюм, тем не менее, был другим делом. Надя помнила апрельский номер американского Vogue. Очень красивая девушка со скучающим, нездешним лицом, прислонилась к фонарному столбу, держа большого плюшевого медведя. «Дате на Бродвее», – сообщала краткая подпись. Надя оценила крой ленинградского костюма:

– Такой же они сделали в зимнем варианте, из твида, с меховым воротником…  – на стенах уборной развесили эскизы будущей коллекции, – то есть скопировали с костюма Дате…  – кроме костюма, Надя показывала и рискованное, летнее платье, едва прикрывавшее, как изящно выразилась инженер-модельер, бедра:

– Не бедра, а задницу, – весело подумала Надя, – здешние девушки для него малы ростом…  – она возвышалась над ленинградскими манекенщицами на полголовы:

– Поэтому они мне и позвонили, сначала в Москву…  – в Ленинграде видели ее фото, в каталоге Дома Моделей на Кузнецком мосту:

– Вы нам очень поможете, товарищ Левина, – сказала ей модельер, – у нас ожидается особый показ летней коллекции…  – Надя не сомневалась, что ленинградцы получили ее телефон на Лубянке:

– Ладно, за показы платят, и неплохо платят, – на шпильках она стала выше еще на десять сантиметров, – кстати, платье они тоже скопировали…  – в платье снялась, как было сказано в том же журнале, модель Ева. Надя хорошо помнила лицо девушки:

– Ее фамилию никогда не указывают. Дате актриса и певица, у нее брали интервью, а Ева, скорее всего, подрабатывает моделью, как я…  – в Vogue Еву сфотографировали на берегу Ист-Ривер. За спиной девушки громоздились унылые здания складов, по пляжу бегала дворняга:

– Она часто снимается с псом, наверное, это ее собака…  – платье висело на соседней вешалке:

– Даже рисунок повторили…  – Надя напоследок затянулась сигаретой, – что-то вроде солнца. Индейские мотивы, но здесь их назовут узорами коренных народов Сибири…  – в дверь постучали:

– Товарищ Левина, вы следующая…  – на подиум выходили через низкую для манекенщиц дверь. Подождав, пока ее ленинградская товарка, в той самой блузе и строгой юбке, вернется за кулисы, Надя услышала:

– Деловой костюм из льна. Демонстрирует Надежда Левина, работник московского Дома Моделей на Кузнецком Мосту…  – она, как всегда, смотрела поверх голов собравшихся. Стучали шпильки, играла какая-то джазовая музыка:

– Обратите внимание на удобный крой юбки, – хорошо поставленным голосом вещала ведущая, – натуральная ткань сохраняет прохладу в жаркие летние дни…  – второй выход Нади, в платье, даже сопроводили аплодисментами. Вернувшись в уборную, она стянула невесомый шелк:

– Не знаю, зачем его показывали. Партийные дамы в такие вещи не влезут. Хотя нет, среди них есть тощие селедки. Но для санаториев ЦК наряд слишком смел…  – ручка двери дернулась. Надя крикнула: «Нельзя!». Она стояла в одном белье. Детский голос позвал:

– Товарищ Левина, я на минуту…  – закатив глаза, Надя накинула ситцевый халатик. Костлявая, рыжеволосая девчонка едва достигала головой ее локтя. На зубах блестели скобки, она часто дышала:

– Товарищ Левина…  – Надя решила, что девице лет четырнадцать, – скажите, вы случайно не знаете Павла Левина…  – девочка кусала губы, – его рассказ весной напечатали в «Юности»…  – Надя весело подумала:

– Поклонница. Фото Павла в журнале не было, однако она все равно хочет ему написать…  – девушка кивнула:

– Это мой младший брат…  – девчонка полезла в карман синей пионерской юбки:

– Не откажите в любезности, – неожиданно церемонно сказала она, – возьмите, пожалуйста, для него записку…  – Надя прервала ее:

– Он сейчас тоже в Ленинграде…  – зеленые глаза девчонки засияли:

– Тогда скажите ему…  – она мимолетно задумалась, – что я жду его сегодня, в четверть седьмого вечера, в вестибюле физического факультета университета. Это на набережной Макарова. Меня зовут Марта Журавлева, – прибавила девочка, – это очень, очень важно. Спасибо, товарищ Левина…  – растоптанные сандалии застучали по коридору. Надя вскинула бровь:

– До студентки ей еще лет пять. Но Павел обрадуется, что у него есть читательница…  – она крикнула вслед худой спине девчонки: «Ладно, я все передам!»

– Смотри, – таинственным шепотом сказала девушка, – папка с гравюрами времен Петра Первого. Коллекцию собрали при Петре, но гравюры более раннего периода…  – на оборотной стороне картона приклеили выцветший ярлычок с провенансом:

– Дореволюционная орфография, – заметила Ирина, – папку не трогали с начала века…  – Павел читал каллиграфический почерк давно умершего хранителя фондов:

– Гравюры сии привез из Италии господин Федор Петрович Воронцов-Вельяминов, друг и конфидант императора Петра Великого. После его ареста и ссылки в Сибирь, при Ея Величестве императрице Анне Иоанновне, часть коллекции попала в личное собрание государыни. Остальные картины были утеряны…  – Ирина полистала большие страницы: