Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 51)

– Из Пензы в Москву не наездишься, да и мамаша моя хворает, – хмуро признался один из штукатуров, – из Подмосковья можно одним днем обернуться, а у нас таких апельсинов и не видели никогда…  – парень аккуратно заколачивал крышку посылки:

– На почте все равно снимут, – хмыкнул он, – но так нести удобнее…  – штукатур добавил:

– Племянникам радость будет. Мой бывший зять…  – он хотел ругнуться, но сдержался, – посылает сестре алименты, но это одни слезы. Сквалыга, он, наверняка, в Сибири хорошие деньги заколачивает…  – зять штукатура, бросив жену с двумя детьми, укатил на стройку Братской ГЭС:

– Не один, а с новой девицей, – штукатур все же прибавил крепкое словцо, – говорила мать моей сестре, что не след за гулящего парня выходить. Черного кобеля не отмоешь добела…  – Генрих вспомнил, что его мать тоже любит эту пословицу.

Застегиваясь, он покосился в сторону парня, торговавшего презервативами:

– По нему и не скажешь, что он фарцовщик, как пишут в газетах. Обыкновенный студент, лицо у него приятное…  – мужской туалет пустовал, из-за двери опять гремела песенка о пингвинах.

В танце Генриху отказали. Едва он успел открыть рот, как перед ним появился Бергер, с нехорошей ухмылкой на лице:

– Она не танцует, – развязно сказал юноша, дыша на Генриха коньяком, – вы поняли, или вам повторить…  – Анна Левина, казалось, даже не обратила внимания на их разговор. Окинув Генриха надменным взглядом, она отвернулась:

– Здесь невозможно вести содержательную дискуссию…  – очкарики закивали, – мы сами себя не слышим. Я бы не отказалась от чашки кофе. Пойдемте в буфет, товарищи…

Она ушла, высоко неся изящную голову, пристукивая каблуками дорогих туфель:

– У нее вся одежда импортная, – понял Генрих, – костюм похож на те, что носит мама, из ателье Шанель…  – очкарики покорно потянулись за девушкой:

– Королева и ее свита, – Генрих бросил взгляд на сцену, – и ее сестра такая же…  – Надя успела обзавестись белой розой из появившегося на фортепьяно букета. Цветок девушка воткнула в темные локоны над маленьким ухом:

– О голубка моя, как люблю я тебя…  – кто-то щелкнул выключателем массивной люстры под потолком. Зал освещали только настенные плафоны. В полутьме серые глаза Бергера отливали неприятным блеском:

– Пойдите проветритесь, товарищ, – он усмехнулся, – не приставайте к незнакомым девушкам…  – моя руки, Генрих задумался:

– Интересно, откуда он взял коньяк? Буфет здесь безалкогольный. Хотя, конечно, ребята протащили в ДК выпивку…  – несмотря на неудачу с Аней, Генрих не собирался сдаваться:

– Я не уйду отсюда, пока не поговорю с кем-то из девушек, или хотя бы с Бергером, то есть Павлом. Понятно, что он меня считает комитетчиком, но мне надо хоть что-то узнать о них…

Мать считала, что предполагаемое заключение Эйтингона ничего не значит:

– Он консультирует Комитет, – заметила Марта Генриху, – кроме него и твоей бабушки Анны, сейчас и не осталось разведчиков тех времен, начинавших работать с Дзержинским…  – по одежде Левиных Генрих понял, что семья не испытывает никаких трудностей со снабжением:

– Они словно сошли со страниц западных журналов, – Генрих замер, – откуда я знаю, может быть, они верноподданные советские граждане? Может быть, Эйтингон опять в фаворе и сидит на Лубянке…  – Генрих подумал, что Бергер может оказаться осведомителем МУРа:

– У них своя агентурная сеть, они не сообщают Комитету о сотрудниках. Он мог навещать квартиру Лопатиных с заданием…  – Генриха беспокоил фальшивый паспорт Павла:

– МУР не задействовал бы в операциях несовершеннолетнего. Это его личная инициатива, ему зачем-то надо было стать старше по документам…

Он не успел закрыть кран. Давешний фарцовщик, появившись за его спиной, неожиданно до отказа открутил воду. Горячая струя хлестала в эмалированную раковину. Генрих вдохнул обжигающий пар:

– Что такое, товарищ? Зачем вы…  – в его бок уперлось что-то острое. Презрительный голос Бергера сказал:

– Гусь свинье не товарищ, гражданин начальник…  – Генрих попытался отозваться:

– Павел, вы не понимаете. Я должен вам объяснить…  – Бергер зашел в туалет не один:

– У него тоже свита, – понял Генрих, – эти ребята, кстати, не похожи на студентов…

Дыхание перехватило, он согнулся от резкого удара по печени. Вода переливалась через край заткнутой пробкой раковины, капала на выложенный плиткой пол. Ему подставили подножку. Генрих, поскользнувшись, грохнулся на спину. В голове загудело, ловкие руки обшарили его пиджак:

– Каменщик строительного треста…  – сверху загоготали, – гегемон, значит…  – Бергер наклонился над Генрихом:

– Лежачих не бьют, тварь, но ради тебя я сделаю исключение…  – рука у парня оказалась тяжелой, щека Генриха загорелась от пощечины, – запомни раз и навсегда, не приближайся ко мне или моим сестрам…  – удостоверение треста бросили ему на грудь:

– Твои хозяева вряд ли обрадуются, если настоящие рабочие узнают, что к ним подсадили комитетскую ищейку…  – добавил Бергер, – чтобы я тебя больше не видел рядом с нами…

Плевок стек по лицу Генриха, юноша выпрямился:

– Ты упал в сортире, такое случается. Пить надо меньше, гегемон…  – закрутив воду, они вышли из туалета. Грохнула дверь, Генрих вздохнул:

– Теперь я хотя бы знаю, что они живы. Спасибо и на том, как говорится…  – справившись с головокружением, поднявшись, он стал приводить себя в порядок.

Сквозь треск в динамиках импортного приемника раздался уверенный голос:

– С вами Лондон, последние известия. По самым точным данным завтра Центральный Комитет КПСС…  – треск стал сильнее, в приемнике что-то взвыло, голос потонул в белом шуме. Забулькал коньяк, кто-то пьяно хихикнул:

– Объявит о своем роспуске…  – очистив стол в мастерской Неизвестного от папок с эскизами, Надя аккуратно застелила его газетой:

– Аккуратно, – она бросила взгляд на пустые консервные банки, на разводы пепла и бутылки на полу, – что было, как говорится, то прошло…  – в углу на постаменте стоял готовый к отливке гипсовый бюст:

– Это мы сделаем в бронзе, – сказал ей мэтр, – как у француза, что лепил Марианну. Стиль непохож, но…  – Надя напоминала мать. Девушка смотрела на упрямый очерк подбородка, высокий лоб, взлетающие вверх, словно раздутые ветром волосы:

– Это проволока, – объяснил Неизвестный, – в отливке получится бронзовый вихрь…  – мэтр помолчал:

– Думаю, бюст не вызовет критики. Назовем его как-нибудь…  – он пощелкал крепкими пальцами, – верноподданно. Например: «Юность страны Советов»…  – Надя уловила мимолетную улыбку на его лице. Рядом с бюстом возвышалась закрытая холстом фигура:

– Это черновой вариант, – скульптор чиркнул спичкой, – но статуя будет в камне…  – он задумался, – в темном граните. Или в стали, словно решетки и воронки НКВД…  – коленопреклоненная женщина закрывала руками лицо:

– Скорбь, – поняла Надя, – он человек не этого мира, он все увидел в моих глазах…  – они не говорили о Надиных так называемых гастролях или ее операции. Сначала скульптор велел ей выпрямиться на подиуме:

– Нет, нет…  – он ходил вокруг кома глины, – все не так, все не то…  – он вгляделся в Надю:

– Согнись, – велел Неизвестный, – словно ты что-то вырываешь из себя. Руки вниз, согнись еще, почти до пола…  – Надя почувствовала тупую боль в животе:

– Я спала под наркозом…  – слезы навернулись на глаза, – а из меня в это время уходила жизнь, то есть две жизни…  – ей почти ничего не сказали об операции. Она только знала, что беременность развивалась неправильно:

– Теперь у меня может никогда больше не быть детей…  – темноволосый, голубоглазый мальчик цепляясь за ее руку, тащил за собой грузовик. По носу ребенка рассыпались летние веснушки. Девочка с глазами темного каштана накручивала на палец рыжие, кудрявые волосы. Мальчик отпустил ладонь Нади. Дети скрылись в белесой пелене, вставшей перед глазами.

В носу защекотало, Надя почувствовала резкий запах ацетона:

– Нашатыря нет, – сварливо сказал Неизвестный, – в шкафу лежат консервы. Сейчас я тебе открою банку и ты ее съешь при мне. Иначе вместо сеанса у нас получится путешествие на карете скорой помощи. Поешь и выпьешь чаю с булкой и сахаром…  – Надя помотала головой:

– Просто чаю, пожалуйста…  – она жевала кильки в томате под пристальным взглядом мэтра. Неизвестный забрал у нее банку:

– На человека стала похожа, – заметил он, – хотя для фигуры было бы лучше, чтобы…  – оборвав себя, он кивнул на подиум:

– Вставай на колени. Теперь я знаю, что нам делать…  – работая с глиной, он бормотал себе под нос стихи. Надя прислушалась:

Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

И ласки требовать от них преступно,

И расставаться с ними непосильно….

Девушка робко спросила:

– Это чьи…  – Неизвестный коротко ответил:

– Мандельштама, он погиб в лагере, до войны. Я тебе дам распечатку…  – тонкую стопку слепых машинописных копий Надя сунула себе в сумочку:

– Он тоже читал Мандельштама, – рыжеватый крепкий парень разливал коньяк, – он из Ленинграда, поэт…  – кроме Мандельштама, гость, представившийся Иосифом, прочел и свои стихи:

– О еврейском кладбище, – Надя вздохнула, – я по лицу Ани видела, что она тоже думает о маме…  – сестра появилась на вечеринке вместе с Павлом: