Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 50)

– Наслышан о вашей болезни, – озабоченно сказал он, – но, судя по голосу, вы, что называется, вернулись в строй…  – в разговорах с братом и сестрой Надя заставляла себя улыбаться:

– Они ничего не должны знать. Если я хоть обмолвлюсь о случившемся на самом деле, я их никогда в жизни больше не увижу…  – билетами Аню снабдили в факультетском комитете комсомола:

– Я участвую в викторине по общественным наукам, – заметила сестра, – это большая ответственность. Там будет студенты старших курсов и даже аспиранты…  – Надя подула на накрашенные гранатовым лаком ногти:

– Я в тебе не сомневаюсь…  – она скосила глаза на программу передачи, – но Боже, какая скука. Общественные науки, естественные науки, технические науки…  – Надя зевнула, – и вальсы под духовой оркестр…  – Аня подняла бровь:

– По слухам, наша самодеятельность собирается играть джаз. Но есть и творческий конкурс, танцы, песни…  – Надя по-кошачьи томно потянулась:

– Посмотрим, как выступят театральные вузы…  – пухлые губы усмехнулись, – мне ли соперничать с будущими киноартистками…  – пройдя в гардеробную, она поинтересовалась из-за кедровой двери:

– Павел, что, останется дома…  – брат, закрывшись большим альбомом для набросков, возмутился:

– И не подумаю! Я такой же студент, как и вы, только профессионального училища. Почему я должен сидеть дома…  – он подумал, что Данута может прийти на съемку:

– Она учится в университете, наверное, на филологическом факультете…  – девушка так и не позвонила в мастерскую Неизвестного, – но я не могу просить Аню найти ее, иначе придется рассказывать и все остальное…  – он понял, что никому не хочет говорить о Дануте:

– Даже Витьке я объяснил, что просто пригласил девчонку потанцевать на поплавке…  – вовремя вспомнив, что приятель в трауре, Павел все же добежал до Спасопесковского переулка:

– Проверить, как у тебя дела…  – сказал он Виктору, – мы сегодня идем в ДК МГУ на концерт и запись передачи, но ты еще папу не похоронил…  – тело Алексея Ивановича пока оставалось в морге института Склифосовского. Виктор кивнул:

– Я слышал о КВН. Туда собираются кое-какие папины ребята…  – он взялся за телефон:

– Сейчас узнаем, где они встречаются…  – Павел появился на улице Герцена после пары рюмок коньяка в кафе «Молодежное». Он сразу сошелся с парнями, знакомцами Алексея Ивановича:

– Они знали, кто я такой…  – Павел скрыл улыбку, – новости путешествуют быстро. Как говорится, Москва большая деревня…  – ребята звали Павла Гудини. Аплодируя сестрам, он услышал капризный голосок девчонки рядом:

– Почему Гудини? Ты фокусник, что ли…  – девица прицепилась к нему в гардеробе ДК:

– Надо было мне не помогать ей снять пальто, – недовольно подумал Павел, – но по этикету так положено, она стояла рядом. Ладно, я ее стряхну на танцах…  – девица не отлипала от него во время студенческих викторин. Девушка сама положила его руку себе на плечо:

– Она не из комитетских сотрудников, обыкновенная студентка…  – Павел все время искал глазами Дануту, – нет, я ее не вижу. Но здесь больше тысячи человек, в такой толпе легко затеряться…  – Надя приняла свою корону, зал заревел: «На бис! На бис!». Выйдя на сцену в опасно коротком платье и высоких сапогах, сестра спела «Stand by me»:

– Она ловко вывернулась, – уважительно подумал Павел, – сделала вид, что это песня угнетенного негритянского меньшинства в США…  – низкий, хрипловатый голос летел над замершим залом:

– So, darling, stand by me, stand by me…  – пристроив корону на распущенных локонах темного каштана, Надя звонко крикнула:

– На бис, товарищи, я спою в танцевальной части нашего вечера…  – хлопая сестре, Павел почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он едва сдержал ругательство:

– Лубянская тварь и здесь нас пасет. При галстуке явился, мерзавец, изображает студента…  – невысокий комитетчик с прибалтийским акцентом, допрашивавший Виктора Лопатина, не сводил глаз с Нади.

– В Антарктиде льдины землю скрыли,

Льдины в Антарктиде замела пурга,

Здесь одни пингвины прежде жили….

Парень в ярко-красной рубашке, с модным, узким галстуком, вывел лихую синкопу на трубе. Толпа заорала:

– Ревниво охраняя свои снега…  – ударник пробарабанил ритм. Пианист, наклонившись над черным лаком фортепьяно, пробежался по клавишам:

– Ревниво охраняя свои снега…  – каблуки девушек стучали по лакированным половицам, бархатные занавеси колыхались в такт музыке:

– Здесь никогда так не танцевали, – мимолетно подумал Генрих, – обстановка вокруг еще сталинских времен…  – большой зал ДК осенял гипсовый бюст Ленина. В гардеробе, сдавая куртку, Генрих услышал об ожидающемся выступлении самодеятельного джаз-оркестра МГУ:

– Ребята не соврали, – вспомнил он соседей по очереди, – действительно играют джаз. Может быть, дело дойдет и до рока…  – насчет этого, Генрих, правда, сомневался. В дверях зала болталось несколько парней с повязками комсомольского патруля:

– Они хотя бы не шастают по сортирам и подоконникам в поисках парочек, – усмехнулся Генрих, – ребята жаловались, что в нашем ДК они суют свой нос куда не надо…  – короткие юбки и платья развевались у колен девушек, парни ловко вертели партнерш по танцевальному полу. По залу плыл запах табака. Курили студенты на балконе, выходящем на улицу Герцена. Большие двери приоткрыли, в ДК было прохладно:

– Если бы я танцевал, я бы согрелся, – Генрих пока подпирал стену, – но мне нельзя выпускать этих девушек из вида. Аня и Надя, Аннет и Надин. Фамилия у них тети Розы, то есть Левины…  – все, разумеется, могло оказаться совпадением, однако Генрих помнил фотографии тети Розы:

– У дяди Эмиля в альбоме есть вырезки из довоенных модных журналов…  – он отпил из бутылки ситро, – девушки одно лицо с ней. Они тоже могли бы стать королевами красоты…  – он нашел глазами блестящую коронку:

– Это Надя. Аня, кажется, не танцует. Она очень скромно одета, в отличие от сестры…  – девушка, в строгом костюме, похожем на те, что носила мать на работу, стояла в углу, в окружении каких-то очкариков:

– Это ее соперники по викторине, – понял Генрих, – тоже историки, философы…  – компания о чем-то спорила. Он навострил уши:

– Принцип habeas corpus появился в английском законодательстве еще до Великой Хартии Вольностей, – уверенно сказала Аня, – а в семнадцатом веке, в Петиции о Правах говорится…  – девушка перешла на английский язык:

– And whereas also by the statute called «The Great Charter of the Liberties of England», it is declared and enacted, that no freeman may be taken or imprisoned or be disseized of his freehold or liberties, or his free customs, or be outlawed or exiled, or in any manner destroyed, but by the lawful judgment of his peers, or by the law of the land…., – один из парней протер очки:

– Это, кажется, 1629 год…  – Генрих чуть не сказал: «1628», но вовремя оборвал себя:

– Я каменщик, то есть сотрудник Комитета, как меня знает этот Бергер. Откуда я вообще слышал о Петиции о Правах? Молчи, не привлекай к себе внимания …  – он нашел в толпе рыжеватую голову Бергера. Парень отлично танцевал:

– Он с Надей отплясывает, – понял Генрих, – но какое он имеет отношение к девушкам…  – Генрих не заметил, что ситро в бутылке закончилось:

– Павел, то есть Паоло. Волк говорил, что у Павла Юдина, его товарища по оружию, тоже были такие волосы. Тетя Констанца стала крестной матерью мальчика. Его мать, итальянская графиня, умерла родами на вилле, где Эйтингон держал тетю Розу…  – Генрих был обязан поговорить с девушками и Павлом:

– Бергер, почему Бергер, – он задумался, – откуда у него фамилия Бергера, задержанного у Колонного Зала…  – Генрих едва не хлопнул себя по лбу:

– Паспорт поддельный. То есть настоящий, но с переклеенным фото и переделанным именем и датой рождения. Павлу сейчас не восемнадцать, а только четырнадцать лет…  – подросток был выше Генриха на голову:

– Он выглядит взрослым, – вздохнул юноша, – но ведь он круглый сирота…  – музыка стихла. Ударник приподнялся:

– Подарок с острова Свободы, – весело сказал он, – народная кубинская песня «Голубка». Солистка Надя Левина…  – легко взбежав на сцену, она облокотилась о фортепьяно. Метнулись распущенные волосы, она подсвистела мелодии:

– Когда из твоей Гаваны отплыл я вдаль, лишь ты угадать сумела мою печаль…  – оставив пустую бутылку ситро на ближайшем подоконнике, Генрих решительно направился к Ане.

Смятая зеленая трехрублевка перекочевала из ладони в ладонь. Генрих уловил шепот:

– Британский товар, взял у интуристов. Это не советское дерьмо производства Баковского завода резиновых изделий…  – Генрих знал, о чем идет речь:

– Ничего себе навар, – уважительно подумал юноша, – баковские презервативы стоят две копейки штука, а упаковка от «К и К» продается в Лондоне за пять пенсов…  – он понятия не имел о черном курсе валюты в СССР. В газетах печатали курс официальный, где доллар был равен девяноста копейкам. Генрих подозревал, что эти цифры не имеют ничего общего с реальностью:

– Как и данные о выполнении пятилетнего плана…  – парень, покупавший презервативы, отошел от писсуара, – на бумаге СССР завален товарами, а в магазинах люди давятся за колбасой…

Ребята, соседи Генриха по общежитию, часто посылали домой в провинцию продуктовые посылки: