Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 90)

– Тоже памятник архитектуры… – Павел набрасывал изящные очертания храма преподобного Сергия, – Надя с Аней сказали, что на празднике ожидается толпа. Хорошо, нас никто не заметит… – сестры предупредили его о возможной слежке. Павел только выпятил губу:

– В училище я хожу пешком, – по утрам он отправлялся сюда, на Сретенку, – комитетчиков я не пропущу, не волнуйтесь…

Павел быстро сдружился с ребятами в своем классе, но от приглашений в гости отказывался:

– Не хочется подводить людей под проверку, – хмуро думал он, – Аня с Надей объяснили, что за нашими связями наблюдают… – нежелание приводить соучеников домой он объяснял тем, что сестры много занимаются:

– Им нужен покой, – вздохнул Павел, – хотя у нас в подъезде и так тихо, словно в гробу… – они все больше убеждались в правоте Нади:

– Оперативный подъезд, – презрительно заметил Павел по дороге в мастерскую мэтра, как называла его Надя, в Большом Сергиевском переулке, – держу пари, что на лестничных площадках никто никогда не появится… – Надя отозвалась:

– Тем более, надо быть осторожными. Никакого риска, никаких подозрительных разговоров… – Павел хмыкнул:

– Вы комсомолки, а мне обещали, что я стану кандидатом к годовщине революции. Потом собрание комсомольцев класса, где надо рассказать свою биографию… – подросток остановился на сретенском тротуаре, держа кошелку с кофе и апельсинами для мэтра:

– Биография у меня простая, – зло сказал Павел, – я сын заключенной и гэбиста. Я родился на лагпункте… – он помолчал, – то есть это была вилла, но все равно лагпункт… – сестры рассказали ему о визите в синагогу. Павел услышал и подозрения Ани с Надей насчет того, как их мать оказалась в СССР. Павел в одиночестве рассматривал единственное фото родителей:

– Я только отца помню, и то смутно, – понял он, – мама была очень красивая. Словно королева… – пришло ему в голову, – как пишут в западных журналах, королева красоты… – он был непохож на родителей или Аню с Надей:

– Может быть, я им и не брат, – решил Павел, – то есть не по крови. Мама меня взяла на воспитание, а моя настоящая мать умерла в лагере или ее расстреляли… – Неизвестный смотрел на рыжеватую голову парня:

– Прилежный какой, – он вернулся к глине, – сидит, рисует. Но он рассказывал за кофе, что у китайцев прилежность считается высшей добродетелью ученика… – Павел добавил:

– Мы раньше жили в Приморье, вокруг было много китайцев… – Неизвестный не стал ничего спрашивать:

– Понятно, что они выросли около лагерей. Наверное, их родители не дотянули до реабилитации… – повадки у Нади и Павла, тем не менее, совсем не напоминали поведение воспитанников детских домов:

– Словно они аристократы, – усмехнулся скульптор, – но в таких местах воспитателями работали бывшие зэка с поражением в правах, а среди них много интеллигентных людей… – подросток разбирался в искусстве и отлично рисовал. Оказавшись в мастерской, оглядевшись, он восторженно сказал:

– Нас учат лепке, но это совсем другое, мэтр… – просмотрев его папку, Неизвестный понял, что мальчик не собирается становится художником. Павел пожал плечами:

– Я рисую, но это… – он повел рукой, – не так, как у настоящих мастеров. Я хочу заниматься историей искусства… – краем глаза Неизвестный увидел, что парень занят эскизом церквушки:

– Той, что здесь стояла, – вспомнил скульптор, – преподобного Сергия… – он помнил старые фотографии. Теперь вместо храма в переулке торчал неприметный дом, где размещалось общество глухонемых:

– Голову немного выше, – попросил он девушку, – когда вы вернетесь с гастролей, мы займемся фигурой. Пока только бюст, как здесь… – он кивнул на пришпиленную к стене газетную вырезку. Надя вздрогнула:

– Словно смотрюсь в зеркало. Но это воображение художника, то есть скульптора… – неизвестная женщина, модель для бюста, напомнила Наде фотографию матери:

– Газета старая, – объяснил Неизвестный, – довоенная. Видите, дата, тридцать восьмой год. Я нашел кусок, когда заклеивал окна на зиму… – под снимком Надя разобрала обрезанные буквы:

– В Париже представлены работы для конкурса на новый бюст Марианны, символа Франции… – отойдя от стола, Неизвестный чиркнул спичкой:

– Это академический скульптор, – он указал на фото, – вас я буду лепить в другой манере. Но, когда я увидел вас, я сразу подумал о ней. Отдохните пока, – велел он, – я кофе сварю… – Надя тоже думала о женщине:

– Тридцать восьмой год, подшивки есть в библиотеках. Хорошо, что в Советском Союзе не так много газет… – она криво улыбнулась, – Аня найдет статью, но что нам это даст? Имя скульптора не указано, имя модели тоже… – несмотря на беспорядок в мастерской, Наде было уютно:

– Фигуру он будет лепить без Павла, – поняла девушка, – надо позировать обнаженной. Но ничего не случится, я вижу по его глазам, что он думает только о работе, то есть искусстве… – по дороге на Сретенку они с Павлом несколько раз проверялись. Надя не хотела приводить в студию мэтра комитетчиков:

– Мы не заметили слежки… – сидя на подоконнике, она пила крепкий кофе, – но все равно мерзавец, грязная тварь, – Надя передернулась, – ничего от меня не добьется. Я танцовщица, модель, веду легкомысленный образ жизни, что у меня в одно ухо влетело, то в другое вылетело… – Неизвестный хотел порекомендовать ее друзьям, художникам:

– Хрущев называет их работы мазней, а не искусством… – он прикусил зубами фильтр «Беломора», – однако вы удивитесь, насколько хорошо они владеют академическими техниками. Чтобы создавать новое, надо отлично знать старое. Ренессанс… – он махнул в сторону самодельной полки, гнущейся под тяжестью альбомов, – тому доказательство. Боттичелли не на пустом месте появился… – он схватил карандаш:

– Сидите, не двигайтесь. Вы сейчас улыбнулись, как на одной картине времен Ренессанса, моей любимой… – Павел поднял голову. Заходящее солнце золотило темные волосы сестры. Она закинула ногу на ногу, прижавшись виском к оконному косяку:

– Надя очень похожа на бюст в газете, – понял Павел, – интересно, как мэтр ее будет лепить? Он сказал, что в полный рост… – Павел тоже набрасывал очертания фигуры сестры. На него повеяло крепким табаком, огрубевшие пальцы ловко перехватили карандаш:

– Смотри, как надо… – Неизвестный несколькими штрихами поправил рисунок, – руки всегда самая сложная часть. Леонардо в «Даме с горностаем» лучше всех написал руки… – Павел взялся за ластик:

– Пальцы там словно двигаются, гладят зверька. Что за картина, ваша любимая… – на коленях у него очутился растрепанный томик на английском языке:

– Осторожней, – предупредил скульптор, – книга дышит на ладан, который год кочуя по мастерским… – Павел держал путеводитель по музею Метрополитен в Нью-Йорке:

– Там закладка… – сказал Неизвестный через плечо, – не ошибешься… – сестра вернулась на высокий табурет на подиуме. Павел и вправду не мог ошибиться:

– Они не похожи… – подросток едва дыша коснулся иллюстрации, – но улыбка одна и та же… – рыжеволосая женщина ласково смотрела на ребенка, прижимающегося щекой к ее щеке:

– Дирк Боутс, Мадонна и младенец, 1455—1460… – Павел не мог двинуться с места:

– Я тоже застыл, когда ее впервые увидел, – услышал он голос скульптора, – а, казалось бы, он не самый известный художник. Всего лишь один из учеников Ван Эйка… – Павел поднял голову:

– Интересно, кто была его модель… – Неизвестный рассмеялся:

– Имена моделей редко встречаются в записях. В любом случае, Боутс был из Голландии. До тамошних архивов, как и до Нью-Йорка, нам никогда не добраться…

Павел любовался спокойной улыбкой Мадонны: «Доберемся, я уверен».

По шахматной доске с размаха ударили белой королевой. Часы для блица остановились:

– Рубль… – пожилой человек для верности показал палец, – рубль с тебя, немтырь…

Невысокий мужчина с блестящей лысиной, ничуть не обижаясь, закивал. Рублевка перекочевала в потертый кошелек, глухонемой уступил место следующему в очереди. Вокруг облупленных скамеек Нескучного Сада толпились московские шахматисты.

Выходной день выпал свежим, солнечным. Золотые листья лежали на пожухлых газонах, с танцплощадки, доносилось старое танго. Мальчишки звенели велосипедами, девчонки, расчертив палочками песок дорожки, ловко прыгали по квадратам классиков:

– Шла машина темным лесом за каким-то интересом, инте-инте-инте-рес, выходи на букву С… – частила бойкая девица, тыкая пальцем в кружок детей:

– Буква С не подошла, выходи на букву А… – ребятишки порскнули по аллеям. На их месте появилась новая стайка детей:

– Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, все равно тебе водить… – у входа в сад гоняли по кругу добродушного пони, запряженного в тележку. Малыши дергали за руку отцов, с бутылками пива, просили матерей ради воскресенья накрутивших волосы на папильотки:

– Пожалуйста, хочу рошадку… – о рошадке мистер Джеймс Мэдисон, глава отдела внутренней безопасности посольства Ее Величества в Москве, услышал с утра. Рано поднявшись, Вера привезла детей в комнату безопасной связи на Набережной:

– Они вчера ходили в зоопарк… – глухонемой встал в очередь к бочке с квасом, – Чарли мне рассказывал о пони… – двухлетний сын еще лепетал, но Мэдисон разобрал, что речь идет о лошади. Вера взяла трубку:

– Он просит купить настоящую лошадь, – заметила жена, – одной игрушки ему недостаточно. Теперь Эмили что-то хочет сказать папе… – дочка булькала, а потом захихикала. Мэдисон понял, что улыбается: